1. Кульминация

Рюджин с трудом могла назвать себя технарём. Гуманитарные науки давались ей гораздо проще, однако ж и полной дурой, не умеющей сложить два плюс два, она себя не считала. Если сильнее поднапрячь мозги, то и логарифмы решались с легкостью, и площадь цилиндра находилась быстро, и даже окружность чертилась от руки почти с идеальной точностью, и дискриминант вычислялся, и иногда даже теорема Виета вспоминалась. К доске она вызывалась часто, и каждый раз мел плясал в её пальцах, скрипя и стуча о тёмно-зелёную гладкую поверхность. Криво, косо, не всегда правильно, но всегда уверенно. Она посмеивалась над неловкими одноклассницами с длинными ногтями, когда учитель вызывал их решать уравнения перед классом, а те и не знали, с какой стороны к ней подобраться, чтобы ненароком не сломать свой свеженький «острый миндаль». Рюджин не боялась измазанных белым ладоней, которые после просьб учителя протереть за собой доску, долго воняли чем-то прелым. Она сидела за партой, поджав одну ногу под другую, чаще, чем иногда сутулилась, но чуть реже грызла ручку. Писала и чертила ею же, прямо так, без линейки, на глаз, а если что-то не выходило — черкала поверх без разбору и писала дальше. Синие масляные чернила ложились на бумагу неровно, вечно потекали, оставляя через каждое слово по крохотной кляксе. Мысль на уроках неслась вперед быстрее, чем рука успевала записывать, но Рюджин это даже нравилось. Одно только удовольствие от того, что она понимает предмет лучше, многие её одноклассники, заставляло на любой контрольной или самостоятельной уткнуться лицом в тетрадь и в течение следующего академического часа перестать существовать. Рюджин нравилось складывать цифры. Нравилось, что у чисел, как у людей, есть что-то общее — делители, множители. А формулы? Пока одни уже несколько лет не могли запомнить, чем отличается синус от косинуса, она за одни только отношения катетов прямоугольного треугольника переживала больше, чем за свои (которых, к слову, не было). Нравилось, как числа сокращаются, меняя знаки, как обыкновенные дроби превращаются в десятичные, и из больших громоздких наборов символов превращаются в маленькие — красивые, аккуратные. Такие, какие и в графу ответа не стыдно написать. «Как в тетрис поиграла», — всегда шутила в ответ на вопрос учителя «уже все сделала?». Особенно нравилось, когда в результате получались круглые числа. Словно с громким щелчком кто-то собирал в голове конструктор, где одна деталь была четко создана для другой. Наверное, в жизни все точно так же работает, не зря математику называют царицей наук, думалось ей. Не только в природе, но и в душах людей. Все существует, чтобы стремится к гармонии. Работать по выверенному порядку, так, как задумано, так, как должно быть. Должно. И работает. Просто не все видят эти закономерности, а они есть. Даже в мелочах. Странно, но в отличие от большинства людей математического склада ума, атеисткой Рюджин не была (такую причинно-следственную связь она тоже заметила уже очень давно). Во что-то она определенно верила. Не могла сформулировать, чувства, все же, это немного больше, чем умножить, возвести в квадрат и сократить. Там, как минимум, степень гораздо, гораздо больше. Скорее, она просто не могла принять тот факт, что все вокруг, такое сложное и замысловатое, могло случиться само собой — просто так. В жизни все имеет своё начало. Уж проще поверить в невидимую высшую силу, в деда на облаке, чем в «раз — и все». «Ты просто книжек перечитала, лучше бы делом занялась. Сидит здесь, философствует». Нет, и все же, отношения у Рюджин были. Неприятные, сложные, ненужные, но вынужденные — с учительницей математики, которая вроде хвалила, а вроде и унижала одной репликой. В чьих глазах одновременно хотелось быть и лучшей, и самой последней оторвой, чтобы та зубами от ненависти скрипела каждый раз, когда девушка решит что-нибудь эдакое выкинуть. — Шин Рюджин опять в облаках витает, — вздохнула Кан Кьюнгсун, вырывая девушку из пучины размышлений. — Что мне сделать, чтобы ты на доску смотрела, а не в окно? Мальчика красивого к доске вызвать? У вас же, подростков, только одно на уме. Не тем местом думаете совсем. Отчасти, именно поэтому Шин так часто просилась к доске: ей гораздо проще было сосредоточиться на работе, когда она выполняла её самостоятельно. Следить за одним потоком мысли проще, чем за несколькими, особенно, когда те идут с абсолютно разной скоростью. В дни, когда на уроках больше говорил и писал учитель, девушка с трудом могла усидеть на месте и постоянно отвлекалась, нервно тряся поджатой под себя ногой в ожидании окончания урока. Ей было в сто раз проще перепройти все дома по учебнику, чем вникать в нудные лекции. — Подробности излишни, — парировала Рюджин над бестактностью учительницы нарочито спокойным голосом. — Я и без мужской помощи вполне самодостаточна. Она была одной из немногих, кто осмеливался отвечать старшим на подобные заявления. В такие моменты класс затихал в ожидании кульминации, однако, сколько бы ситуация ни накалялась, до неё никогда не доходило. — Ты бы помалкивала, Рюджин, а сидела решала. — Я уже все решила. — Да ладно. Кан с демонстративно важным видом приблизилась к её парте и так же неестественно громко начала перелистывать страницы тетради, превращая проверку работы в очередное шоу перед одноклассниками. — Ну что за грязь, аккуратнее не пробовала писать? — рывками рисуя плюсы напротив выполненных заданий, брезгливо пробормотала она. — Ну умная же де... А где домашняя работа? — Забыла. И это была правда. За чередой из всевозможных предметов, экзамены по которым предстояло сдавать уже в этом году, и прочих важных дел, вчера вечером руки до математики так и не дошли. — Ну я два ставлю. — Почему? Все же решено правильно! — Домашки нет. — А если бы была, вы бы за нее не поставили оценку, — не то спросила, не то проконстатировала Рюджин, складывая руки на груди. Тишина в классе в этот момент стояла просто звенящая. — Ты ещё мою работу критиковать будешь? Лучше бы свою выполняла добросовестно! — Ну извините, я не виновата, что у меня в расписании ещё столько же предметов, как ваш, а в сутках всего двадцать четыре ча... — Рот закрой! — вскрикнула женщина, и её голос прозвучал на границе с истерикой. От хлопка по столу вздрогнули все. — Хамить научилась, и радуется! Обстановка накалялась все сильнее. Рюджин почувствовала, как в глазах задрожали слезы, но в момент столь напряженной стычки показывать врагу свою слабость не хочеться никому. Капитуляция — последнее, на что она бы согласилась. Вместо этого девушка молча встала, собрала вещи — как ни старалась она сделать это спокойно, вышло психованными бросками — и, осыпаемая непониманием, смешанным с грубостью учителя Кан, размеренным, но вместе с тем — поспешным шагом вышла из класса. Хотели кульминацию — получили.