Часть 1

Однажды Эймонд просто не проснулся, и начался хаос. Будучи отцом пятерых детей, Визерис не понаслышке знал о кашле и насморке, которые сопровождают родительские обязанности, но торжественная тишина, воцарившаяся после того, как обезумевшая Алисента и стоический сир Кристон отнесли Эйемона в башню мейстера, сохранялась ещё долго после того, как Эйемона приняли на лечение. Визерис Таргариен прожил слишком долго и за это время успел пожалеть о многом, чтобы встретить спокойную старость. Вместо этого его сожаления вернулись, чтобы преследовать его в этой жизни, и Визерис был уверен, что так будет и в следующей. Звук не поднимался выше шёпота. Мечи взмахивали, но в тех, кто тренировался, не было страсти, только формальные движения, необходимые для поддержания формы. Слуги шептались, на кухнях готовили еду, но вкус становился хуже, воздух холодел, и в замке воцарялась тишина. Они не скорбели — скорбеть было бы слишком рано, но, судя по тому, что удалось узнать Визерису, замок с замиранием сердца ждал возвращения своего принца. Образ Эйемона, не того юноши, которым он стал в свои десять с шестью годами, а маленького хрупкого создания, теряющегося на фоне огромной кровати, будет преследовать Визериса в грядущие дни. Он знал, что это так. Подойдя к Эйемону, он не смог сдержать щемящее чувство в сердце, которое испытывала только Рейнира в течение многих дней после смерти Эйемы. Он был бледен от болезни и плохого самочувствия, его кожа блестела от пота. На нём не было одежды, которую Визерис мог бы увидеть, чтобы мейстер мог легко получить доступ к его телу. Но отсутствие одежды обнажило жёлтые и фиолетовые синяки на его теле, тонкие запястья и лодыжки и зияющую дыру на лице, где, как он знал, когда-то был сапфир. Это была кровавая рана, которая никогда не заживёт полностью. Грубый и красный шрам пересекал его глаз и часть щеки, доходя даже до линии роста волос. Кожа, которая обычно была скрыта повязкой на глазу, была заметно светлее окружающей её кожи, а без повязки опухшая кожа была открыта воздуху. Два рассеченных пополам лоскута кожи составляли его предыдущее верхнее веко, в то время как нижнее веко низко отвисло без нагрузки на глаз и повреждения мышц. Это была зияющая дыра в лице его сына, словно портал в самые глубокие ямы подземного мира, конца которому Визерис не мог видеть. В уголках глазницы между воспаленной розовой плотью блестел гнилостный желтый гной, и он мог видеть признаки инфекции, болезни, которая, как опасался мейстер, пожирала Эймонда заживо. Визерис недолго оставался рядом с ним, он не мог. Это зрелище ужаснуло что-то настолько глубоко внутри него, что он просто похлопал сына по плечу и заверил, что тот укрыт одеялами от холода, прежде чем вернуться в свою солнечную комнату, чтобы подумать. Всю ночь он не мог найти покоя. Визерис мало что знал о своём втором сыне и понимал, что винить в этом можно только себя. Он знал, что был не самым внимательным отцом, но осознание того, что Эймонд чуть не умер от инфекции всего неделю назад, глубоко ранило его. Молодой человек всегда был высоким, но за последний год он раздался в плечах, у него появилась бочкообразная грудь, на руках и ногах появились толстые, как канаты, мышцы, и он утратил последние признаки юности. Визерис подумал, что он больше похож на Бейлона, чем на Деймона, а из-за похудевшего лица он стал очень похож на покойного Эйемона Таргариена. Визерис рассеянно отметил, что он был бы красивым мужчиной, если бы не хмурое выражение лица, которое, казалось, навсегда застыло на его губах и не исчезло, когда он вошёл в покои. — Вы звали меня, Ваше Величество, — пробормотал Эймонд, входя в комнату и крепко сцепив руки за спиной. Казалось, молодой человек поправился, но Визерис знал от мейстеров, что он сильно похудел — высокие скулы подчёркивали впалые щёки, а заострившийся из-за болезни подбородок был доказательством его предыдущего недуга. Визерис слабо кивнул и впервые не стал скрывать, насколько хрупким стало его собственное тело. Его тело сотрясалось от сильного кашля, когда он сел. В последние дни слизь тяжело давила на его грудь, но он не стал скрывать это от сына, давая ему представление о своей болезни. Вес его одежды не облегчал давление на грудь. Он был богато украшен церемониальной одеждой и заметил, что его внешний вид заинтересовал Эйемона, который внимательно оглядел его, прежде чем снова встретиться с ним взглядом. — Эймонд, ты здоров? — спросил он, выпрямляясь и закидывая подушку за спину. Его пальцы играли с кольцом на пальце, перекатывая золото, пока он ждал ответа сына. Эймонд ответил не сразу, и у Визериса возникло ощущение, что его сын говорит медленно, тщательно взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его. В памяти Визериса не было ни одного случая, когда Рейнира была бы такой робкой в своих словах, сомневающейся в том, что говорит, или в выражении своего мнения, но Эймонд держался на расстоянии, которое указывало не на отношения отца и сына, а скорее на отношения господина и подчинённого. «Я подвижен и способен выполнять свои обязанности». Выбор слов говорил о том, что он ещё не совсем здоров, но интонация не оставляла места для возражений, и Визерис не стал настаивать. Он медленно кивнул и попытался улыбнуться, но это выражение казалось таким же чуждым его лицу, как и Эймонду. Молодой человек ничего не сказал, но нахмуренные брови сказали Визерису достаточно.   — Если моему сыну что-то понадобится, вам стоит только попросить, — Визерис подбирал слова, но под тяжёлым взглядом молодого человека почувствовал, что теряет дар речи. — Вам не нужно так поспешно возвращаться к своим обязанностям, учитывая ваше состояние. — В этом нет необходимости, — быстро возразил Эймонд, его тон был таким же вежливым и отстранённым, как и прежде. — Я более чем способен сражаться с одним глазом, я почти всю жизнь провёл без второго, мой король. — Он злобно оскалился, прежде чем взять себя в руки и опустить голову. — Теперь, если позволите, я могу вернуться к своим обязанностям? С тех пор, как я заболел, прошло много времени, и я чувствую необходимость убедиться, что всё осталось по-прежнему. — Ах, да, да, — пробормотал Визерис, отчаянно пытаясь скрыть румянец, выступивший на щеках от порицания. Эймонд резко кивнул и поклонился, а выпрямившись, развернулся на каблуках и вышел за дверь. Прошло много времени, прежде чем он встал со своего места, захваченный своими многочисленными мыслями.  

*

Когда он спросил мнение мейстера Меллоса и сира Кристона Коула, то обнаружил, что оба мужчины поэтично рассуждают о способностях Эйемона владеть мечом и военной стратегией, о его любви к истории и умении рассказывать о битвах и событиях по памяти. Они искренне говорили о том, что он владеет многими языками Вестероса и даже Эссоса. Они с такой радостью и гордостью говорили об Эйемоне и его достижениях, что Визерис не мог долго их слушать и поспешно распрощался с ними. Когда они ушли и он остался наедине со своими мыслями, Визерис понял, что действовал из уязвлённой гордости. Эймонд занимал такое важное место в его голове и сердце, что ему было больно видеть, с какой лёгкостью Кристон проявляет отцовскую любовь, а мейстер Меллос гордится сыном, о котором ничего не знает. В ту ночь, свернувшись калачиком на мягком шёлке и тончайших перьях, Визерис не мог уснуть. Он ворочался с боку на бок, сбрасывал простыни и рвал подушки. Хотя его тело болело, иссохшее от болезни и возраста, оно не давало ему покоя, не позволяло ему насладиться сладкими объятиями смерти, как бы он ни рыдал и ни умолял. Когда истерика прошла, он лежал, измученный, на смятых простынях, не в силах ни на что другое, кроме как предаваться воспоминаниям. Роясь в своих воспоминаниях в поисках утешения, Визерис наткнулся на выцветший обрывок воспоминания - аромат соснового дерева и мускуса, который затронул что-то в глубине его сознания. В ту ночь он действительно обрел покой, но поиски воспоминаний дали ему силы снова подняться утром. Много ночей он провёл в поисках воспоминаний в глубине своего разума, и прошло ещё много ночей, прежде чем он нашёл ответ на свой вопрос. Именно это далёкое воспоминание, такое близкое и драгоценное, придало ему сил, чтобы отпустить слуг и попросить время, чтобы побыть одному и отдохнуть. Это воспоминание побудило его подойти к столу, за которым он редко сидел, и поискать старую доску для игры в шахматы, которая так ярко запечатлелась в его памяти с юности. Это придало ему сил, чтобы медленно и уверенно обуть свои туфли и пройти по извилистым туннелям Красного замка, крадясь, как вор в ночи. Визерис мог признаться, что такие действия истощили его, но принесли чувство детской радости, которого он не испытывал много-много лет. Он совершил много ошибок, пытаясь вспомнить, в каком коридоре жила его семья, и заблудившийся слуга, жалуясь на своенравных питомцев Хелены, указал ему верное направление. Когда он наконец постучал в дверь Эйемона, то заметил, что коридор опустел, и Визерис отстранённо подумал, что Эйемон, должно быть, хорошо владеет мечом, раз его не охраняют и он так далеко от остальных. К счастью, ему не пришлось долго размышлять, потому что сын быстро подошёл к двери и открыл её, уже готовясь оскорбить его. Визерис нечасто видел какую-либо пользу в своём положении короля, но выражение тихого ужаса на лице Эйемона, которое сменилось маской безразличия, вызвало у него смешок. Он кашлянул, прочищая горло, и многозначительно посмотрел на неодетых молодых людей. Эйемон поджал нижнюю губу, но отошёл в сторону, пропуская Визериса, и с громким стуком закрыл за отцом дверь. — Мой король, чем я обязан такой чести, как столь поздний визит? — пробормотал Эймонд, сцепив руки за спиной, быстро переступив с ноги на ногу, он прислонился спиной к стене и перевёл взгляд с Визериона на стену. Пожилой мужчина хмыкнул, окинув взглядом почти пустое трюмо, если не считать большой баночки с чем-то похожим на мазь и шёлковых тканей. Комната была скудно обставлена и, если бы не богато украшенные переплёты его книг, была бы совершенно лишена красок и индивидуальности. Даже простыни на его кровати, в то время как большинство предпочитало тёмные цвета, на которых меньше заметна грязь, принцу Эймонду, как принцу королевства, была предоставлена привилегия использовать индиго, тёмно-красные и чёрные цвета, если он того пожелает, и всё же его простыни оставались стандартными, почти бежевыми, отличающимися от простыней низших сословий. Поджав губы, Визерис оглядел комнату, пытаясь найти что-нибудь примечательное, чтобы прокомментировать и завязать разговор, но комната оставалась такой же загадочной и неумолимой, как и его сын. Не найдя ничего подобного, Визерис вздохнул и снова повернулся к Эйемону. — Не хочешь сыграть в кивасс? — спросил он, протягивая коробку с доской. У них было не так много общего, чтобы можно было поговорить, не испортив отношения годами пренебрежения и недопонимания. Кроме того, Визерис не был настолько наивен, чтобы полагать, что сын потакает ему в попытках проводить время вместе из искреннего удовольствия. Просто нельзя было отказать королю в просьбе. — Ты думал о войне, ты вообще хочешь быть солдатом? — спросил Визерис, осторожно предлагая сыну то, в чём так часто отказывал ему в прошлом, — выбор. Хотя Эйемону не нужно было идти на войну, они оба знали, что время Деймона на поле боя прошло, его эго было тешимо такими поступками, а его брат теперь был преданным отцом для двух своих маленьких сыновей. Эйегон не взялся бы за оружие, и Визерис знал, что Деймон пойдёт только туда, куда сможет последовать за своим любимым братом. Не в первый раз Визерис почувствовал, как сжалось его сердце при мысли о том, что Рейнира так крепко держит своих сыновей в своих руках, даже несмотря на то, что большинство способных к войне Веларионов находятся на войне. О её решении оставить Джейериса и Лэйтериса при себе при дворе ходили упорные слухи. Он испытывал такие же чувства по отношению к Эйемонду и Дейону, хотя мысль о том, что оба его сына сражаются на войне, не доставляла ему удовольствия. Его долгом было служить королевству, и он находил утешение в том, что этот долг разделял по крайней мере один из его детей. Поэтому ему не нужно было представлять, что Эйемонд сказал бы в ответ на такой вопрос. На его юном лице Визерис увидел отражение своего собственного выражения — спокойное и решительное, которое передавало именно то, что чувствовал Визерис: у тех, кто служит трону, нет выбора. — Мой король, долг не требует выбора. Как старший из наследников престола, способный владеть оружием, я имею честь служить короне и королевству. — Эти слова были именно тем, чего ожидали от принца королевства, и Визерис подавил желание усмехнуться. — Ты искусен в обращении с мечом, — начал Визерис, когда молчание стало невыносимым. Похоже, Эймонд не возражал против отсутствия шума в общем помещении, поэтому он оторвал взгляд от доски для игры в кости, когда напряжённая атмосфера разрядилась, и посмотрел на отца широко раскрытыми глазами. — Ты видел меня? — прохрипел он низким голосом, нахмурившись, когда услышал свой голос. Визерис не смог сдержать смех при виде выражения лица Эйемона и ответил: «О твоих тренировках судачит весь двор». Он весело хмыкнул, откинув редкие волосы с лица, и через мгновение расхохотался. — Судя по хихиканью юных девиц и похвалам лордов, они говорят о тебе как о самом искусном Таргариене, который когда-либо держал в руках меч. Скоро ты отправишься на войну и докажешь свою верность всем в этой стране. — Визерис передвинул свою фигуру и откинулся назад, пристально глядя на Эйемона, пока тот изучал доску. Решение убрать ширму и позволить друг другу видеть расположение фигур на доске сделало игру по-настоящему жестокой и напряжённой, и оба сочли её более ценной из-за сложности. Эймонд оказался гораздо лучшим соперником, чем Визерис когда-либо видел, и он действительно мог сказать, что ему нравились те моменты, которые они проводили в тишине за игрой, но даже ему время от времени хотелось поговорить. — И что ты думаешь по поводу таких предположений? — осторожно спросил Эймонд после долгой паузы, наконец-то передвинув своего нефритового слона. Он взглянул на Визериса и вопросительно склонил голову набок. За то короткое время, что они провели вместе, Визерис узнал о своём сыне гораздо больше, чем за все предыдущие годы. В свои десять с небольшим лет Эймонд был на пороге взросления, но ещё не избавился от склонности к конфликтам, и Визерис сомневался, что когда-нибудь избавится. Хотя он мог сделать шаг назад, оценить обстановку и четко взвесить свое решение, он по-прежнему предпочитал бросаться в бой очертя голову. Приподняв последнюю уцелевшую бровь, Визерис встретился взглядом со своим сыном, и три одинаково фиолетовых глаза впились друг в друга. Когда он оторвал взгляд от лица, то безрадостно рассмеялся и потёр висок морщинистой рукой. «Я думаю, — Визерис сделал паузу, подбирая слова, и впервые за много лет в его голосе прозвучала искренность, — я думаю о том, насколько опаснее вы были бы с двумя глазами, насколько сильно вам мешает ваше увечье, и я скорблю». Визерис не знал, за что ему было так горько, печаль клубилась в его груди, и он не мог её распутать, но он знал, что Эймонд был такой же частью его горя, как и Эймма, особенно потому, что вскоре ему предстояло ввязаться в собственные сражения, и он был в невыгодном положении по сравнению с теми, у кого было по два глаза. Должно быть, Эймонд хорошо знал глаза Визериса, потому что, хотя он и фыркнул, поджав нижнюю губу, он не позволил своему языку сорваться с язвительных замечаний. Вместо этого он долго и неловко смотрел на отца, прежде чем отвести взгляд и уставиться на доску для игры в кости, лежавшую между ними. Визерис не стал заполнять тишину, вместо этого он потянулся за графином с водой, стоявшим на столе рядом с ними, и выругался, когда его рука задрожала и графин затрясся в его руке. Медленно, немолодая рука, загрубевшая от многолетней игры на мечах и сражений, взяла кубок из рук Визериса и осторожно наполнила его. Визерис смотрел, как прозрачная жидкость наполняет декоративный кубок, и позволил эмоциям отразиться на своём лице, когда кубок осторожно вложили ему в руку и отступили. Долгое время никто из них не произносил ни слова, и Визерис осторожно сделал глоток. Хотя его рука дрожала и больше воды попало на его одежду, чем в рот, Эймонд не стал ничего говорить и даже пристально наблюдать за ним. Как только он поставил бокал на стол и тяжело вздохнул, его сын открыл рот и тихо произнёс: «Я не был бы Эймондом Таргариеном, который стоит перед тобой, если бы у меня были оба глаза». В глазах Эймонда читалась какая-то неизвестная эмоция, и Визерис почувствовал, как в горле у него застрял комок. Несмотря на то, что он выпил несколько минут назад, он смог лишь сглотнуть и кивнуть, а через несколько мгновений ответить: «Я склонен согласиться». Это казалось лучшим, что можно было сказать, потому что Эймонд кивнул, и они вернулись к игре. «Я, несомненно, буду самым гордым отцом в Вестеросе», — вот что застряло в горле Визериса, и он не мог этого сказать, хотя и знал, что это правда.