(Не) для нежного обращения

      Вальдхар с ног валится, точно кто нити марионетке перерезал; дышит загнанно и бормочет еле-еле, с хрипом воздух в лёгкие пытаясь затолкнуть.       Лололошке почти физически больно это слышать.       Пытается сообразить, как бы помочь, как в голову залезть и разобраться, что же с таким надрывом в Вальдхаре хрустит и ломается. Опасается даже прикасаться, — не дай Искра треснет по швам и пойдёт паутинкой трещин дорогой друг.       Лололошка приговаривает совсем близко, успокаивая и уговаривая лёгкие товарища всё-таки впустить в себя воздух, пусть и спёртый в шлеме. Соображает наконец искривлённым зеркалом, отдающим эхом в сознании, что же это за состояние такое. Как самому во время этого было. И что не Джон он вовсе, тоже вспоминает: не имеет сам ни малейшего понятия, что, чёрт возьми, делать. Нет у него ни диплома по психологии, ни супер умного вида, ни внушительного жизненного опыта (только тот, который дырявый как сыр и едва всплывший в протекающей бошке). Как бы тут самому истерику не закатить с уже дрожащими ладонями и бегающими по другу глазами.       Ло эхом голос Джона в голове не слышит, нет, — вспоминает. Что пора уже намотать сопли на кулак и сделать что-то самому, что нельзя всё надеяться на авось. Знает, что из его нынешних навыков мало что полезно. Помнит откровение самому себе в лихорадочном разуме среди уже родных, но тогда ещё бесящих мерцающих ламп, — пора быть живучим как таракан и цепким как клещ, выживать за него никто не будет. Нет у него времени на то, чтобы с самим собой нянчиться. Он — Первый, пора бы уже хоть за себя ответственность нести.       (Вальдхар тоже Первый, только ему утешение почему-то можно.)       Лололошка повторяет Вальдхару всё то, что самому бы хотелось в такой ужасный момент услышать: не один, не бросят, позаботятся. Что на телевышке, что в архивах, — не придётся насильно тело заставлять подчиняться, нет нужды ещё больше крышей ехать, дабы хоть как-то самого себя спасти.       У Вальдхара есть Лололошка.       (А наоборот, по ощущениям, нет.)       Ло лица товарища даже не видит, но всё прижать себе к плечу хочет: напомнить, как нужно дышать, в каком ритме должно биться сердце. Не боялся бы прикоснуться, поломать окончательно, давно бы хоть ладони в своих сжал.       А может не трогает, потому что лучше не надо, — Джон не трогал (Джон едва ли был хоть сколько-то реальным). Но может так было и надо? Может, если тронет, испортит ещё больше? Даже если сам Лололошка в такие моменты ничего не хотел больше, чем ощутить кого живого под рукой.       Вальдхар тоже Первый, и об этом Ло напомнить не скупится. Вальд много пережил, он точно не слабак. Но в мыслях, таких, которые навязчивые до ужаса? Прямо сейчас тот как фарфор, с огромной наклейкой перед глазами о том, что обращаться нужно предельно аккуратно, — обратно хрен соберёшь, не смей ломать. А Лололошка действительно не хочет ломать.       Ло сглатывает желчь в горле от самой мысли, что Вальдхар об этих мыслях узнает, — вряд ли тот подобное отношение к себе примет. Не кукла же, не фарфор и не стекляшка так с ним осторожничать.       Лололошка, решая это в своей голове, как какое-то уравнение, всё-таки прижимает обтянутую резиной ладонь к плечу, — то ли нечаянно, по какому-то наитию, то ли вновь Джона в заражённом Архее в голове вырисовывая, — энергией Искры немного делиться. Вот он, здесь, на самом примитивном уровне рядом: достаточно сильный, чтобы туда-сюда вновь и вновь прыгать, если Вальдхару вдруг аккумуляторы понадобятся.       (Вальдхару не придётся сидеть с двумя аккумуляторами, которые он даже производить не умеет. Не придётся за огромное расстояние от единственного безопасного места скулить на полу от беспомощности. Лололошка об этом позаботиться.)       Помогает моментально. Вальд с облегчением вдыхает спасительный кислород в лёгкие, будто у него только что величайшая мечта в жизни сбылась. Так облегчённо, что Ло сам готов поклясться, что мгновенно исчезнувший ком в горле почти может перепутать с эйфорией. Пальцы только всё ещё трясутся, да в мыслях роится: «а если это не поможет, а если не сработает, а если Вальдхар всё-таки попытается шлем стянуть, а если…»       …       Ладно, может сам Лололошка сильно лучше себя не чувствует. Но всё в порядке, он может это контролировать. Да и они никуда не торопятся, — у них есть время и дальше копаться в секретах этого подвала.       У него есть время воспользоваться непроглядностью стекла скафандра и напомнить своей туше, блядь, сотрудничать. Если только вдруг она не передумала продолжать жить, но такого функционала, вообще-то, не предусматривается. Так что, будь добра, отдай мышцы во власть обратно, эти чёртовы руки ему ещё нужны.       Лололошка, может, и хотел бы услышать все те же слова, но он, во-первых, вроде как и сам умеет это решать, а во-вторых, Вальду и без его проблем тошно, не будет Ло в этом подвешенном состоянии на товарища свои проблемы перекладывать.       Вальдхар силён, но всем нужен перерыв время от времени. Ко всем иногда нужно обращаться хотя бы немного… мягче, наверное.       (Почему это неприменимо к нему самому?)       Ло вспоминает, как Джон напоминал «своему глупому я», что если тот сложит лапки и расслабится, — помрёт банально, да и...       Глупый бессмертный эльф, по совместительству безумный батя его мёртвого лучшего друга, решает, что именно в этот момент и стоит появиться. Ну конечно, кто бы, нахрен, сомневался.       Первый в зелёном скафандре сжимает руки в кулаки, насильно заставляя фаланги прекратить предательскую дрожь. Упрямо вынуждает горло перестать сжиматься невпопад. Напоминает глупому сердцу, что можно биться и не так быстро.       (Лололошка, наверно, просто не предназначен для нежного обращения.)