Часть 1

*** По синему небу плывут бумажные змеи. Я вдыхаю и жмурюсь от удовольствия — какое счастье такому асматику, как я, услышать в мае сладкий запах карамели… «Откуда он?» — думаю я и иду на слабый аромат. Чем полнее и насыщеннее он становится, тем громче и громаднее слышится разрозненный, нескладный хор голосов. На огромной площадке, обставленной стальными заборами и оранжевыми колпаками, которые носили зомби из игры «Зомби против растений» вместо шапок, стоят люди. «О нет, люди. Только не это…» — Пытаюсь незаметно уйти, шагаю по асфальту, наступаю на белую полосу. Становится тихо. Стараюсь не смотреть на людей, поднимаю взгляд на здание, похожее на тюрьму. В табличке, висящей над исполинской дубовой дверью с золотым гербом, справа налево проплывает красная надпись: «Носок судьбы вступил (а) в группу» Не успеваю подумать о том, что Носок судьбы никто иной, как я — пощёчина оглушает меня. «Ауч! Что за…» — я сдираю с щеки кусок мяса, пахнущий антибиотиками, — с хлюпающим звуком он падает в лужу, и холодная вода брызгает на колени, бррр! — пытаюсь закончить фразу, как рядом с бросившей появляется ещё одна девушка. — Правила, — говорит она мягким приятным голосом. Слышу треск двигателя, стук чугуна. Жёлтый пылесос с белой гравировкой «Iris» выкатывается из ниоткуда, тарахтит, звенит большими шляпками болтов, выплевывает листы А4. Я подбираю один из них, пытаюсь вчитаться в криво распечатанный текст. — Это у вас вместо привета? — спрашиваю я и останавливаюсь на одном из подпунктов документа. — Материться нельзя. Угу. — Это я — Магистр Дарьёныш! — Рыжая девушка рядом с ней выходит на солнечный свет. — Это такой обряд посвящения. Не обижайся. Я не успеваю разозлиться на новых людей, бросающих в меня стейки. Кажется, один из — парень в зелёных брюках и футболке, и такие же зелёные стебли обвивают его руки. А рядом с ним господин, именно господин — именно такое слово приходит мне на ум при виде зелёной, но более охристой, более болотной, чем у его напарника, водолазки, при виде чёрных брюк, чёрной жилетки, прямоугольных очков. Он достаёт золотую перьевую ручку, блокнот, на обложке которого изображен красный, нет, бурый скорее дракон, смотрит на меня, что-то записывает, перешёптывается. В тот день объявили войну. Войну за хлеб с джемом, войну за орешки, за фисташковое мороженое, за овсяное печенье. Не смейтесь, дорогие читатели! Народ Мяу может питаться только этим. На полях этого города растёт не пшеница, а нарезной чёрный хлеб — диетический. Овсяное печенье можно срывать вместо яблок с деревьев. В ряды тех, кто кидает стейки в новоприбывших, я не вступил ни в первый день, ни во все последующие дни моего пребывания в этом странном чате. Да, это очень странный чат. Но в первые недели всё было хорошо. Я познакомился с удивительными людьми: добрыми, отзывчивыми, весёлыми, своими. Вот некоторые из людей, которых я встретил: Вишня; Mariam; Магистр Дарьёныш; Чайник по жизни; Fales Fargo; Джонатан Зэн; Yana; Kenwey; VV; Даниил Акиименко; Julia; ЪЫЪ; саша; Bert; millimi; Madre. Город Мяу — большой город, и всех имён — а их 178! — я не назову. К сожалению, большинство участников молчали и не появлялись на солнечных улицах города… до определённого момента. В одну из бесонных ночей завыла сирена, застучал грустно и разбито церковный колокол. Священная ярость охватила всех; покосившиеся силуэты домов и злобный рев армогедона в небе свели всех с ума. В ту ночь я остался в квартире. Отключили отопление, и те книги, на которые я планировал оставить отзывы, пошли в пасть костру. Костру, сделанному из моих книг. *** Под стать случаю, когда кончилась еда и вода, шум и крики на улице стихли. Я закрыл квартиру, прополз все грустные этажи и просмотрел все зелёные пейзажи в лестничных пролётах — за толстым стеклом, однако, кроме изумрудных прямоугольников многоэтажек ничего нельзя было разобрать. Пройдя мимо красного автомобиля, бока и фары которого уже схватила белая паутина, я заметил в его чёрном окне пластиковую бутылку. Это вода, пол литра воды! Я хотел её взять, но услышал плачь. Обошёл автомобиль. Узнал её — девушку в косухе, на которой белая надпись «HIM» — это VV. Солнцезащитные очки прятали её слёзы или их отсутствие. — Эй, привет. Что случилось? — спросил я и подошёл к ней. Сзади послышался топот. Я отпрянул, и струя воды ударила автомобильное стекло. Град осколков задел руки. — Стой! — послышался голос. Кажется… нет. Неужто Дарьёныш? Неужто засада? Я хочу выругаться, но вспоминаю правила и кричу: «Епонский городовой!» Уворачиваюсь от ещё одной струи — сзади гнётся металл. Дарьёныш, поняв, что не достанет меня из пистолета, выбрасывает оружие и достаёт клинок. — П*здец тебе за ВиВи! — кричит она. — Я люблю её! Никто не может касаться её кроме меня, ботик! VV подхватывает, но матерится тихо, изысканно — её слова долетают до цели, до меня, задевают, обезоруживают и на миг я перестаю следить за взмахами клинка, рассекающего ветер. Дарьёныш оказывается совсем близко. Красивые рыжие волосы и добрая улыбка застают меня врасплох. Клинок взметается ввысь. Девушка делает выпад. Её милое лицо и катана застывают в моих глазах. Я жиурюсь. Я рад умереть от рук VV и Магистра Дарьёныша. Ничего не происходит. Я открываю глаза. Сирена смолкает. Из полицейского грузовика высыпают широкие фигуры в бронежилетах. На их спинах грозные белые буквы: «ВАРН!» Девушек вяжут, с криками: «В машину! В машину! Живо!» толкают в пасть белого и синего грузовика. Когда машина уезжает, мысль умереть от рук этих красивых девушек уже не кажется мне счастливой. Чудом смерть минула меня, не заметив. *** Я подхожу к кабинету Михаила Мразиловича. На синей и белой стене у дубовой двери висит измятый лист с графиком работы. Читаю: «Часы обеденного перерыва: КРУГЛОСУТОЧНО ВХОД БЕЗ ЕДЫ КАРАЕТСЯ ВАРНОМ ЗА ВХОД С ЕДОЙ С ПОСЛЕДУЮЩИМ ОТКАЗОМ КОРМИТЬ АДМИНОВ РАССТРЕЛ ПОИМЕЙТЕ СОВЕСТЬ, ПОКА ОНА НЕ ПОИМЕЛА ВАС!!!» Я сглатываю и слышу что-то за дверью. Прислушиваюсь, узнаю песню группы МакSим: «… И в январе пусть бьётся сер-ы-ы-й д-о-о-ждь к нему в о-о-кн-о-о… Пусть обнимает не меня, но п-о-о-мнит всё-равн-о-о… И пусть случайно моё имя всл-у-ух про-и-и-знес-ё-ё-т, И пусть молчит… Что всё же помнит… А за окном сжигает фонари проклятый д-о-о-ждь! Мой нежный мальчик ты прости меня… За эту дрожь… И пусть сквозь слёзы прошептала Тихое-е «прощай»… Не забывай… Не заб-ы-ы-в-а-а-й…» С ноги открываю дверь, врываюсь в кабинет и подпеваю: — ЗНАЕШЬ ЛИ ТЫ, ВДОЛЬ НОЧНЫХ ДОРОГ, ШЛА БОСИКОМ, НЕ ЖАЛЕЯ НОГ! СЕРДЦЕ ЕГО ТЕП-Е-Е-РЬ В ТВОИХ РУКАХ, НЕ ПОТЕРЯЙ ЕГО, — пою я и замечаю, как Михаил Мразилович, пытаясь выключить колонку, ломает её. Продолжаю петь. — И НЕ СЛОМАЙ! Он бьёт устройство, испуганно и затравленно оглядывается по сторонам. Я продолжаю петь: — ЧТОБ НЕ НЕСТ-И-И ВДОЛЬ НОЧНЫХ ДОРОГ ПЕПЕЛ ЛЮБВИ В РУКАХ, СБИВ НОГИ В КРОВЬ! ПУЛЬС ЕГО ТЕП-Е-Е-РЬ В ТВОИХ ГЛАЗАХ! НЕ ПОТЕРЯЙ ЕГО! И НЕ СЛОМАЙ! Начинаю играть соло на воображаемой гитаре — Михаил швыряет колонку в стену, пружины, плата и провода падают на пол. — А… это… стучаться надо! — говорит он и прокашливается в рукав чёрного пиджака. — Это, начальство тут как бы работает. Для кого за дверью график приёма висит, а? — Он неправильный… Там написано, что у вас обед круглосуточный… — Ну да, неправильный… Всё правильно. Плюс плата за визит. Доставай, что принёс. Я успеваю заметить огненный блеск в его глазах, мешки под ними. Он потирает руками. — У меня ничего нет. В городе война, есть нечего… Михаил Мразилович несколько секунд смотрит на меня отсутствующим взглядом и облизывает губы. Кажется, он хочет меня съесть. Бедняжка, он не знает, что у меня все органы больные, скушает и отравится… — Вон… — шепчет он. — Что? — В-О-О-Н О-Т-С-Ю-Д-О-В-А! В-А-А-Р-Н! Я падаю на колени, на четвереньках подползаю к нему, и пластик летит в мою спину. Больно… — О, Хозяин! — говорю я и пытаюсь поцеловать его туфли, сладко пахнущие кремом для обуви. Ах, тут война, а начальство одето с иголочки… Пластик продолжает лететь в мой затылок и застревает в волосах. — О, величайший из диктаторов мира! О, великое, непостижимое существо! О, учредитель репрессий и террора, которых ещё не видывал мир! Я не достоин, прости жалкого! Если не примешь меня в свои хоромы… Умру! Но расскажу всем про песню! Я целую его туфли, осторожно поднимаю взгляд. Михаил Мразилович в отвращении кривит губы. Горечь заполняет мой рот. В ушах стоит звон. Он отпинывает меня и вскакивает с кресла. На пол падают мои зубы. — Бери, что хотел… — говорит он сквозь зубы. — И уходи вон. Быстро. — Мне нужен водяной пистолет. Дайте, хозяин! Война! — мне тяжело говорить. — Закончились. Всё разворовали… — всё также, сквозь зубы. — А знаешь ли ты… — Хорошо, хорошо, только не пой это… Ящик с огнетушителем на стене, там остался последний. Только уйди. — Спасибо! Спасибо! Расцеловал бы тебя в плечики, если бы были зубы. Обещаю, после того, как все закончится, напишу отзывы на все фанфики в чате! Даже на макси попробую! — Уходи. Я хватаю водяной пистолет и в дверях говорю: — А с отзывами я так, погорячился… Я закрываю дверь, и огнетушитель бьётся об дерево с той стороны. Я захожу в служебное помещение, откручиваю ёмкость от пистолета и набираю в неё кипяток. После включаю холодный напор и жадно пью. Привкус ржавого железа больше не вызывает во мне отвращения… *** С того дня прошёл месяц. Июнь, холодный и серый, мы так устали находить трупы! *** Замечаю силуэты, лежащие на дороге между автомобилями. Я не хочу думать о том, что это они. Я подхожу к ним, падаю на колени и всматриваюсь в их белые кукольные лица. Мы разбили лагерь на юге города, и часть из нас отправилась в центр за продовольствием. — Мадре, Uru, Лакори, нет, Лакори… На месте её глаз скопления мух. Я подхожу к ней, и мухи облепляют мои руки. Я терплю, переворачиваю её на бок, чтобы Вишня не видела, и хлопаю её несколько раз по плечу. — Внутренние кровотечения, у всех троих… — я вру и отгоняю мух. — Кто это сделал? — Вишня подходит ко мне. Я заглядываю в её красные глаза. — Не знаю, пойдём. Нужно что-то сделать, похоронить. Мы подходим к Mariam и Фарго. Я снова всматриваюсь в их лица, в их мудрые, грустные и чистые глаза — глаза умерших людей. Мы поднимаем их, проходим метры, десятки метров по обочине в сторону поля, копаем лопатами сухую землю, молчим. Мы молчим, когда копаем другие могилы и несём остальных. Холодный беспощадный июнь улыбается порезом голубой улыбки на облаках. Поле пахнет мягким утешением и смывает наши слёзы тихим ветром. Поле, помоги! *** Я прошу Вишню остаться и иду к деревьям. Я слышал за ними чью-то речь. Мне не могло показаться. Я прячусь в густую тень, и холодные колосья обвивают мои щиколтки. Выглядываю из-за веток, вижу три силуэта. Они ходят вдоль дома, смеются. Я подхожу ближе. Узнаю Джонатана Зэна, Берта и лисомальчика Даниила. Я подхожу ещё ближе, всматриваюсь в их экипировку. Если будет стычка, мы с Вишней не выдержим боя: их БМП шумит мотором, его водяная пушка блестит на солнце копьём. Трое одеты в полицейские бронежилеты с надписями: «ВАРН!» — украли у вояк или, того хуже и подлее, договорились с ними! Из оружия у них водяные гранатомёты. Если сесть в БМП и увести его, у нас появится шанс. Шанс выжить. Я делаю шаг. Слышится хруст ветки под ногами. Берт оборачивается, убирает гранатомёт и достаёт исследовательскую кирку. — Мы за мир! Давайте без жертв! — говорит он. — Кто там? — осторожно спрашивает Джонатан. — Не знаю, мы можем с ними договориться… Даниил! Убери оружие. Незачем убивать наших возможных союзников, это будет очень неразумно. Выходи, путник! Пока ты ведёшь себя по-человечески, можешь рассчитывать на наше гостеприимство. Я прячу пистолет в кобуру и осторожно выныриваю из ветвей. Это окажется верным решением. *** Нас с Вишней накормили и объяснили, кого следует опасаться. — У нас в городе люди умные, — говорил Берт за тарелкой бульона. — Быстро перестали воевать, объединились. Даже торговля шла. Здесь, на юге много хлеба, печенья, у них на севере ткани, техника, всё нужное для быта. Отправлялись в вылазки группами по пять человек. Никто не возвращался. Мы всех потеряли. — И мы, — отвечала Вишня. За разговор она так и не притронулась к тарелке с супом. — Это не наши люди, люди не из нашего города. Уже некому убивать. Пойдёмте. — Куда? — спросили мы одновременно. — Вы должны это видеть, — сказал Джонатан и тоже встал из-за стола. — Даниил? Ты с нами? — Идите без меня, — ответил лисомальчик и закрыл глаза. Мы выходим на улицу, — холодно! — взбираемся на вышку. Я успеваю заметить на горизонте железного неба ребристую линию чёрного леса и приближающиеся силуэты. — Вот чёрт, — говорю я. Слышится громадной рокот, залп. Земля лопается под нами, в окнах бьются стёкла. Берт кричит Даниилу, застывшему в двери: — В машину! Мы спускаемся с вышки. Начинается неравный бой. *** Я сижу, прислонившись к холодной броне БМП, вдыхаю горькие пары дизеля. Вишня сидит рядом. От дома ничего не осталось. Земля изрезана, изранена осколками. — Чёрт… Берт выползает из люка, спускается на землю и валится без сил. — Пушка сломалась, двигатель тоже. Нужно уходить. Если попадут снова, взорвётся боеукладка. Взлетим на воздух. Нужно их вытащить, помогите. Их ошпарило камулятивной струёй. Бьёмся об углы и выступы брони, вытаскиваем их. Пока кладём их на землю и осматриваем, я задаю неуместный вопрос: — А кто на нас напал? Кто они? Берт утирает пот с лица: — Не знаю… Слышим хрип. Джонатан с обгоревшими ногами, к которым приварились брюки, открывает глаза, тяжело поднимает руку и подзывает меня пальцем. Я подхожу, сажусь рядом, скрестив колени, слушаю, что он мне скажет. — Фарго… — говорит он. — Фарго, Свет мой, он жив? Я сглатываю и сжимаю губы. — Конечно, — отвечаю я. Джонатан расплывается в счастливой улыбке. Он смотрит сквозь меня и Берта, возможно, видит его… — Когда я отправился в командировку, ещё до войны, он просил прислать ему радужную розу. Он тоже любит цветы. Ему нужно для коллекции… Я приехал, но подарить не успел. Возьми, прошу, в рюкзаке… Я осторожно достаю из его рюкзака розу, красивую, разноцветную, но давно увядшую, высохшую, почерневшую. Джонатан вскрикивает и начинает закрывать глаза. — Свет мой, — говорит он небу, — я бы хотел увидеться с тобой как можно раньше. Но я потерплю. Оставайся здесь на подольше. Так будет лучше. Хотя бы для тебя, обо мне не думай, свет мой, я потерплю один… — Мы отдадим цветок… — говорит Берт. — Спи спокойно, пусть земля будет для тебя колыбелью. Когда Джонатан закрывает глаза, Берт спрашивает: — Фарго… Он не выжил? Я мотаю головой. Берт молчит и подходит к лисомальчику Даниилу: — Он умер сразу, струя попала ему в лицо. Я тоже молчу. Берт осматривается по сторонам: — А где Вишня? — спрашивает он. Новый залп сотрясает все вокруг. Холодные комья земли сыпят сквозь одежду. — Вишня! — я встаю, иду по округе и кричу. — Вишня! Потеряшка маленькая! Где ты? Нам отвечает новый залп. Слышится треск. Деревянная вышка падает на то место, где я недавно стоял. На то место, где только что был Берт. Когда я нахожу его под завалами, незнакомая речь и громкие шаги слышатся уже у ветвей, за которыми я прятался от лисомальчика, Джонотана и Берта — от людей, которые за несколько часов нам с Вишней стали друзьями и которых мы уже потеряли. Как и всех остальных. *** Я вижу их — странных гуманоидных существ, сжимаю водяной пистолет, ловлю в капкан мушки и целика их плывущие в темноте фигуры. Сердце громко стучит в висках. Мне не выстоять. Огонь воли, с которым я хотел защищать этот кусок выженной земли, слабеет. Мне становится страшно. Страшно от их вида, размытого в сумерках, от их непонятной непрерывной речи. Один из них подходит к БМП. Я иду в противоположную сторону, прячусь за бортом. Существо падает. «Что?» — удивляюсь я. Остальные тоже начинают падать. Чёрное небо покрывается зелёными трещинами. Слышится могучий рёв — потусторонний, отдающийся эхом, далёкий. Вишня шмыгает между ветвей, пинает одно из существ, приземляется рядом со мной. Громко дышит, поднимает руки. — Мы спасены! — Всмысле? Она хватает меня за руку и ведёт меня под град зелёных пуль. Я кричу: «Эй!», но она не останавливается. — Для нас они безвредны! Идём! Мы бежим. Ряды странных существ, завидев нас, направляют на нас винтовки и падают один за другим. Останавливаемся. Успокаиваем дыхание. — Смотри! — говорит она и показывает в объятый зелёным пламенем горизонт. Я вижу в нём приблидающиеся силуэты. Мы бежим к ним. — Кто они? — спрашиваю я, когда из темноты становится возможным выхватить их облик. Останавливаемся окончательно. Они идут нам навстречу. Сверху разрываются могучие залпы, сотрясают пространство в дыму. — Это силы ночи! Они пришли к нам на помощь. Смотри, это участники Эльфийской Таверны! А это — их предводительница Ави! Я вижу девочку в большом — слишком большом для неё чёрном худи. Из-за капюшона её лица практически не видно. Тонкими белыми пальцами с красными полосами порезов она показывает нам жест Виктории и продолжает сплетать ими замысловатые узоры — заклинания, руны? Вишня продолжает: — Ави и её команда делает невозможное! Они — некроманты, и Миша тоже с ними! Они возвращают к жизни старых участников города Мяу! Фигаро, Иисуса Александровича, Лигу, Vixen RI, ЪЫЪ, бари, Юру, Кальция, всех! Когда всё закончится, Ави воскресит всех остальных! И наших друзей! Я вижу рядом с ними VV, Магистра Дарьёныша и… рыжую девушку в очках и футболке LINKIN PARK. Она поливает врагов кипятком из огромного чайника. Их разбанили! Мы бежим к Ави и людям, появляющимся вокруг неё. Миша, как и она, буднично убивает пришельцев, разминает свой остеохондроз. Мы подходим к тем, кто нас спас, говорим им: «Спасибо!» и предлагаем свою помощь. Но нас с Вишней не слушают. Все эти люди идут в атаку, дожимают врага, и громадные раскаты зелёных молний тянутся им вслед. Мы с Вишней отходим в сторону и садимся на холодную сгоревшую землю. Мы решаем им не мешать. Пусть они и дальше молча делают свою работу. Мы рады ненадолго оказаться под крылом их молчаливой защиты. Мы рады, что эти люди с нами. — А ведь когда-нибудь настанет наш черёд защищать новоприбывших, — говорю я Вишне. Очарованная яросью сил Ночи, она ничего мне не отвечает. *** Утром в чат приходит сообщение от Маши ЪОЪ: «ужас на день отошла нельзя вас одних оставлять» Я открываю глаза. Исчезает поле битвы и счастливые лица людей, вернувшихся к жизни. Вокруг не они. Вокруг серое уродство моей квартиры. В руках у меня телефон. В нём — бесонная ночь, тысячи сообщений с надписью: «Дуэль», спамеры, отправленные в бан и целая прожитая жизнь. «Очень странный чат», — думаю я и беглым взглядом окидываю свою квартиру. Я смотрю на обшарпанные стены, на настенные часы, железно застывшие на двух часах ночи, на кота, дремлющего под боком, заглядываю в серое полотно неба в окне. Нет, здесь совсем нет жизни.