***

Он не мог оторвать от неё глаз. Чёрт, даже если бы хотел — не смог бы. Порко Галлиард стоял, оперевшись плечом о холодную колонну штаба в гавани, из которой пахло порохом, солью и затхлой бумагой. Мир рушился — они теряли позиции одну за другой, над Марли сгущалась не только дьявольская угроза, но и что-то иное, чужое… неведомое, оно уже было гораздо ближе, чем хотелось бы. И на фоне всего этого — она. Тишина между ударами сердца. Она стояла чуть поодаль, прислонившись к стене, и поправляла ремень на плече. Микаса Аккерман. Изломанная, как и все они. И одновременно — недостижимо цельная. Он слышал про неё. Солдаты шептались, когда думали, что их не слышат. Кто-то называл её оружием. Кто-то — безжалостной. Другие — слишком человечной. Всё это не совпадало. Или совпадало слишком точно. Когда она повернулась, волосы — тёмные, густые и блестящие — скользнули по её щеке. Что-то опасливо кольнуло в груди. «Глупо», — мысленно выругался Порко, отводя взгляд. Удивление сменилось раздражением. Не из-за неё. Из-за себя. Он знал, кто она. Кем она была для него и их врагов. Кем они были для неё. И всё же — хотел смотреть.       В ту ночь, когда дождь стучал в окна, как будто пытаясь проникнуть внутрь, он не спал. На улице пахло грязью и камнем. Он стоял у окна, обнажённый до пояса, курил украдкой сигарету. И думал — снова о ней. Как будто она оставалась в нём. В запястьях. В груди. Где-то между ребер. Что его тянуло? Красота? Да, она была красива — пугающе, почти болезненно. Но дело было не в этом. Она была, как лезвие ножа. И он хотел к ней прикоснуться, несмотря на риск порезаться. Он представлял — как бы это было. Коснуться её кожи. Услышать, как она дышит, когда рядом. Сломать, как и его самого сломали. Или быть сломленным ею, снова. Он ненавидел себя за это. Но не мог остановиться. *** Она стояла посреди разрушенного коридора — молчаливая, как лезвие. Ни крика, ни угрозы, только взгляд. Такой, будто она уже приняла решение: Порко Галлиард умрёт здесь. Но он не двигался. Он видел её на поле боя — как вихрь, как чернильное пятно, проносящееся через строй, оставляющее за собой тишину. Он думал, что готов встретиться с ней. Но стоя сейчас в нескольких шагах, под мерцающим светом горящей проводки и с кровью в глотке, понял: не готов. Микаса Аккерман была не просто сильной. В ней было что-то большее — первобытное, искажённое войной, но в то же время прекрасное. Она не несла ярость — она была ей. — Ты не убила меня сразу, — хрипло выдохнул он. — Значит, у тебя остались вопросы? Она склонила голову. Глаза почти не мигают, челюсть сжата. Лишь голос — ровный, без колебаний: — Я хотела увидеть в твоих глазах страх. Но там — только… что это? — Жажда, — он усмехнулся сквозь кровь. — Жажда жить. Жажда… понять тебя. Молчание. Она приблизилась. Капли дождя — или воды с потолка — падали ей на плечи, на ремни снаряжения. Всё в ней говорило: враг. Но тело Порко выдало его — он не мог отвести взгляд от изгиба её губ, от тяжёлого, молчаливого дыхания, от того, как на ней сидит проклятая форма, словно шкурка, натянутая на ржавое лезвие. Он ожидал удара. Но её рука легла ему на щеку. Сухая, тёплая ладонь. Жест слишком живой для такой, как она. — Ты хотел понять? — шепчет она. — Тогда не отворачивайся. Он не отвернулся. Он слышал, как она дышит. Ровно, глубоко — так дышат те, кто слишком часто смотрел в глаза смерти. Те, у кого страх прятался под рёбрами, но больше не мешал дышать. Микаса села, прислонившись к каменной стене, и больше не смотрела на него. Это бесило. Нет — сбивало с толку. На её щеке запеклась грязь, на рукаве алела кровь — возможно, не её. И всё же в этом измождённом теле оставалась красота, настолько неуместная среди запаха пепла и крови, что Порко чувствовал, как у него сжимается в груди. Не от страха — от чего-то другого. От понимания, что к ней нельзя прикасаться. Что даже взгляд — уже слишком. — Ты собираешься меня убить? — хрипло спросил он. — Если бы собиралась, ты бы не успел спросить, — прозвучал её спокойный голос. Он хотел усмехнуться, но во рту пересохло. После боя её отбросило от отряда. Его — тоже. Он не знал, почему остался. Инстинкт? Безумие? Что-то между. Она сняла ремни, вытянула ноги. Его взгляд невольно скользнул за её руками — ловкими, быстрыми, как у хищника. Всё в ней было точным, выверенным. Молчаливым. — Ты даже не боишься, — сказал он, подходя ближе. — Ты знаешь, кто я. — Порко Галлиард. Воин. Враг, — она повернула голову, и её взгляд врезался в него, как кинжал. — И ты сейчас не сможешь обратиться. — А ты — без отряда. — И всё же ты не напал. Он смотрел на неё, как заворожённый. На то, как свет ложится на скулу. Как чёрные волосы спадают на плечо. Она была тенью и светом одновременно. Девушка-смерть. Воины боялись её, потому что не могли поймать. Потому что в её присутствии было что-то большее, чем просто угроза. Было восхищение. Почти священное. — Я не напал, потому что… — он шагнул ближе, — это не так просто. — Сложно убить меня? — Сложно не хотеть. Тишина растянулась между ними, как лезвие. Она не пошевелилась, даже когда он оказался вплотную. Тело её было напряжено, как лук. Но не от страха. От чего-то, что он ещё не мог назвать. — Ты сошёл с ума, — прошептала она, когда его пальцы едва коснулись края её шарфа. — Возможно, — Порко наклонился ближе. — А может, просто устал лгать. Она не отстранилась. Посмотрела прямо в него — не глазами, чем-то глубже, как будто разрезала его до самого нутра. Читала всё: злость, растерянность, странную дрожь в пальцах. И понимала. Что это не похоть. Не власть. Это была попытка — хоть на миг — почувствовать, что он ещё живой. Его губы скользнули к её шее. Её плечи дёрнулись, едва заметно, но она не оттолкнула его. Порко не знал, что искал в её дыхании. Ответа? Сопротивления? Он прижимался губами к её коже, ожидая, что она вот-вот оттолкнёт его, ударит, хрипло скажет: «Достаточно». Но тишина не рвалась. Только её тело — твёрдое, тёплое, удивительно реальное — не исчезало, не растворялось в дыму войны. Он чувствовал, как она дышит — медленно, почти выровненно, только короткий вдох выдал: ей не безразлично. Стоило поднять голову, и их взгляды встретились. Порко выдохнул — медленно, напряжённо. Его пальцы скользнули по её щеке, отрисовывая грязь, засохшую кровь, чужую и её. Всё было неправильно. Она — враг. Девушка, чьё имя звучало как приговор. Чья красота — нечто из легенды, а присутствие — как лезвие в горле. — Почему ты не остановила меня? — прошептал он. — Я не обязана, — короткий ответ. Глухо, без излишней окраски. Но глаза — внимательные, тяжёлые. — Иногда проще смотреть, что делает человек, когда ему кажется, что он свободен. Он резко отшатнулся. Будто влепила пощёчину. — Думаешь, я… — Порко сжал зубы. — Думаешь, я просто животное? — Думаю, ты устал быть только оружием, — ответила она. И села ровнее. Колени ближе к груди. Шарф — сполз с плеча. — Ты хочешь не меня. Ты хочешь забыться. Через меня. Это… не одно и то же. Он смотрел на неё. Злость и стыд боролись, как голодные псы. Но в её голосе не было укора. Ни презрения. Только понимание. — Тогда почему ты позволила? — Потому что я тоже устала. Потому что это не имеет значения. Здесь, сейчас — нет фронта. Нет приказов. Нет титанов. Только ты и я. И я не боюсь. Тишина в укрытии стала осязаемой. Порко медленно приблизился. Он всё ещё дрожал. Не от желания — от осознания, от того, что это она. Микаса Аккерман. И всё, что он делает сейчас, он запомнит. Не сможет стереть. Когда он снова коснулся её, это было иначе. Медленно. Почти бережно. Он снял с неё шарф. Не как трофей — как покаяние. Увидел кожу на ключице — тёмную, испачканную, живую. И провёл по ней губами. Микаса закрыла глаза. Её руки остались на камне, но спина выгнулась навстречу. Никаких слов. Только дыхание. Тени на полу. И то странное чувство — будто они оба падают. Но не вниз. Куда-то вглубь. Он чувствовал, как в голове бьется пульс. Не от боли — хотя та всё ещё стучала в затылке после удара о камень — а от мысли, что он остался с ней наедине. В ловушке. И мысли гноем тут же заполонили сознание. Та, что когда-то снесла его брата с неба, та, что стояла за каждой каплей крови в Либерио. Та, что сейчас сидела на коленях у стены, обхватив плечи руками, и тяжело дышала, как человек, а не демон. Он не понимал, почему не может отвести взгляда. Всё в ней должно было вызывать ярость — имя, шрам на лице, даже запах её крови. И всё же он ловил себя на том, что снова и снова всматривается: как прядь её волос прилипла к щеке, как острые скулы подчеркнуты грязью, как её плечи вздрагивают от каждого далёкого взрыва и его касания. Порко медленно провёл пальцами по её запястью — кожа была горячая, натянутая, пульс бился прямо под подушечками пальцев. Он не знал, что делает, не знал, зачем — просто позволил себе двигаться. Осторожно, без рывков, будто в любой момент всё могло разрушиться. Её грудь прижалась к нему чуть плотнее. Он чувствовал это кожей, костью, самим дыханием. Ни слова, ни крика — только движение. Немое, животное, неизбежное. Она сама потянулась ближе, будто хватало одной искры, чтобы загореться в этой тьме, где даже Титаны больше не имели значения. Порко схватил её за талию. Резко. С нажимом. Как будто боялся, что передумает — он или она. — Я враг, — прошептала она ему в висок. — Да, — согласился он. — Именно поэтому это по-настоящему. Он скользнул губами к её горлу, чувствуя, как под кожей пульсирует жизнь. Та, которую он должен был отнять. Та, которую он сейчас хотел сохранить. Пальцы нащупали застёжку куртки. Ткань была мокрой от крови и пота, но она не сопротивлялась, когда он стянул её с плеч. Он не смотрел, не любовался. Он вдыхал. Целиком. Без права на передышку. Это было не желание — это была нужда. Они оба больше не знали, кто кем был — воин, убийца, девочка из легенды, Титан, человек. Они просто были. — Если ты остановишь меня сейчас, я уйду, — сказал он хрипло. — Не уходи, — прошептала она, и её голос сломался. Он вжался в неё, снова прижимая губы к горлу, грудной клетке, туда, где билось сердце. Он чувствовал, как дрожит её тело — не от страха, от сдачи. Полной, безоговорочной, той самой, которую не просят. Которую заслуживают. Она выгнулась, прижимаясь к нему всем телом, и он понял — больше нет лагерей, флагов, даже войн. Есть только они. В пепле, крови, боли. Грязные. Живые. Настоящие. Он не знал, в какой момент дрожь в её теле стала продолжением его собственной. Не знал, как её пальцы — сначала цепкие, настороженные, будто готовые к удару — превратились в прикосновения, от которых жгло кожу. Как дыхание между ними стало единственным звуком, что имел значение в этой чёрной, как гной, тишине. Порко сжал её запястья, прижимая к полу, будто боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку. Но она не вырывалась. Наоборот — прижималась ближе, кожей к коже, будто пыталась слиться с ним, заткнуть внутреннюю пустоту. Одежда давно валялась в стороне. Её тело под ним — твёрдое, натренированное, но тёплое. Настоящее. Он не позволял себе смотреть на неё с желанием — раньше. Сейчас это было неизбежно. Она двигалась с тяжёлым, сдержанным стоном, будто каждое движение было болью, и в этой боли — освобождение. Он наклонился, прижался губами к её ключице. Медленно, почти неуверенно. Пробуя вкус той, кого когда-то должен был убить. Её кожа солоноватая от пота и крови, и он ощущал её под языком — каждую мышцу, каждую дрожь. Микаса провела пальцами по его затылку — и не оттолкнула, а притянула ближе. Он задыхался — не от страсти, а от веса всего этого: от осознания, от вины, от того, что она — враг, и всё же — единственная, кто видел его сейчас, по-настоящему. Его руки скользнули по её животу, выше, обхватили грудь — и она вздрогнула, но не отпрянула. Он прижался лбом к её шее. Тело Микасы под ним било как натянутая тетива: молчаливо, хрупко, но готово прорваться в крик. И он это почувствовал — всей кожей. — Я ненавидел тебя, — хрипло прошептал он, входя в неё медленно, будто сдерживая силу, которую не умел отдавать по-другому. Она вскрикнула — глухо, тихо, запретно. Зажмурилась, но не остановила его. Наоборот — обвила ногами, прижимая ближе, требуя движения, даже если оно приносило боль. — Знаю, — выдохнула она. — Поэтому ты знаешь, как трогать так, чтобы по-настоящему. Он стал двигаться в ней, будто пытался искупить что-то, чего не мог вернуть. В каждом толчке — мольба. В каждом выдохе — отчаяние. Они не искали спасения. Они искали разрушения. И в нём — странное, мерзкое, нужное очищение. Её ногти вонзались в его плечи. Он чувствовал, как она напрягается под ним, как её глаза — стоило им раскрыться в момент очередного глубокого толчка — не видят войны, кровавой бойни, а только его. Здесь и сейчас для неё был только он, Порко Галлиард. Сначала застонала она: надрывно, протяжно, сотрясаясь всем телом и крепко сжимая его между липких бёдер. Порко дрогнул, окунаясь в эту липкую теплоту, хотелось остаться в ней навечно, навсегда. Она сжала его, ногтями прошлась по затылку и дернула головой, слепо ища его губы. Он не смог сдержать себя, прильнул и застонал в унисон ей, отчаянно, вбирая и поглощая, жадно вылизывая. Её язык обволок нёбо, защекотал и облизал губы в такой тональности, которая была непозволительна. Она снова задвигалась, стала подаваться бёдрами навстречу и он не выдержал, громко выдохнул, почти срываясь в хрип, прижимаясь к её груди, пока не растворился в ней, до последнего толчка, до последнего звука, что звенел в ушах. Они лежали в пепле. Горячие. Испачканные. Пустые. Порко не знал, что скажет ей, когда рассвет войдёт в это укрытие. Он не знал, останется ли она. Или сможет ли он сам смотреть ей в глаза. Но знал одно: он был врагом. И только враг мог прикоснуться к ней так, как не осмелился бы друг. Несколько минут она просто лежала, не двигаясь. Глаза прикрыла, будто и сама боялась взглянуть на него. Он долго смотрел на неё, не шевелясь. В голове — пусто. Пустота, в которую он шагнул и из которой теперь невозможно было выбраться, не оставив за собой следов. На её шее остался след от его зубов. Он не помнил точно, когда это произошло. Просто — где-то между ненавистью и признанием. Как отпечаток: «я был здесь». Он отвёл взгляд. Потянулся за курткой, накинул её на плечи. Ближе к стене лежал её шарф. Красный. Символ. Узел, который держал её, который определял, кому она принадлежала. Порко потянулся за ним и осторожно взял в руки. Микаса открыла глаза и посмотрела на него долгим взглядом. Он хотел что-нибудь сказать, но язык не двигался, прилип к нёбу и застыл. Она приподнялась, натягивая на себя рубашку. Движения были спокойные. Без суеты. Как будто она это уже проживала однажды. Но нет — он чувствовал: это было впервые и для неё тоже. Микаса бросила взгляд на шарф, потом на него. Задержалась. Будто искала в нём ответ. Или точку, в которую можно ударить. — Теперь ты знаешь. Смерть рядом. Выбор — без вариантов, — её голос был почти шёпотом. — Мы не друзья. Мы не враги. Мы — пепел от того, что сгорело. Он кивнул. Понял. Просто сел рядом, смотря на то, как она завязывает шарф. И понял: теперь они связаны не плотью. Слишком поздно. Слишком глубоко. Они выжили. Но не выбрались.