Глава 5. День Благословения

<i>12 апреля 31 года эры Геллерта</i>

В «лавке невест» Фабиан чувствовал себя скупердяем, у которого полные карманы золота, но покупать он ничего не намерен. Девушек, одетых в светло-розовые блузки и белые юбки, было намного больше, чем претендентов на их руку. Они сидели рядами, скромно потупив взгляд, у края каждой из скамеек стояла грозного вида воспитательница, а директриса заняла место между директором Реддлом и своей коллегой из Эльзас-Лотарингии. Еще дюжина женщин в бордовых накидках кружили по залу, словно проверяя, не спрятался ли под одним из столиков опасный бунтарь, способный нарушить плавный ход торжества. — Ох, Дамблдор меня побери, какие сиськи, — шепотом воскликнул Генри Голдстейн, пихая локтем своего закадычного дружка Освальда. — Чур, эта моя. — Которая? — с энтузиазмом спросил тот, поднимаясь на цыпочки. — Да вот же, с косой. — Да они все с косами!.. — Ты не на косы смотри, а на груди. Спорим, крохотное Диффиндо заставит ее показать чуть больше?.. — Она же страшная… — Ну, даже ослепительные красотки не смогут соперничать с дамами из Шармбатона, — ввернул Нотт, и Дэннис с Патриком сдавленно заржали. Студентов с континента прозвали «дамами», потому что в любой рейд они прибывали прилизанные, благоухающие духами и в белых перчатках, которые у учеников Хогвартса в лучшем случае лежали скомканные в карманах. Что уж говорить об Уилтшире. Прямоугольный зал, размером сравнимый с полем для квиддича, украсили живыми цветами и картинами. Он утопал в густом запахе роз и пионов, который, впрочем, не способен был перебить вонь пота, зато путал мысли и не давал сосредоточиться. Тысячи свечей парили под потолком, освещая взволнованные бледные лица. Каждый вошедший сюда первым делом видел огромный портрет Верховного министра на передней стене и длинный стол под ним, уставленный кубками и вазами с фруктами. Сюжеты остальных полотен Фабиан угадал бы и с закрытыми глазами. Похожие изображения висели в коридорах Хогвартса, атриуме Министерства и даже в его собственной детской. Отдел Благомыслия каждые полгода обновлял рекомендательный список для художников и взял на себя финальный этап работы над картиной — ее «рождение», когда неподвижные линии обретали жизнь. Творения, не отвечающие требованиям, немедленно уничтожались. Благодетель в роскошной мантии и девушка, которая в последний раз надела форму воспитанницы пансиона, — в спальне каждой пары висел портрет, сделанный во время свадебной церемонии. В квадратную раму обычно помещали изображение беременной женщины в светлых одеждах. Та, которую сейчас разглядывал Фабиан, рассеянно смотрела на свой живот, словно не понимала, откуда он взялся. Ее глаза лихорадочно блестели, а на губах играла исступленная улыбка. Она соседствовала с еще одной женщиной в ожидании ребенка, постарше, и эта разница в возрасте подчеркивалась присутствием рядом с матерью двух мальчиков лет пяти-шести. Но в основной массе художники писали семейные истории. Когда Фабиан с Гидеоном были детьми, их дом часто навещал человек, перепачканный краской. Он вынимал из-за пазухи крохотный клочок ткани, одним взмахом палочки превращал его в нужного размера холст и терпеливо ждал, пока Благодетель Пруэтт с семьей займут положенные места, а сам готовил кисти. Отца всегда раздражали эти визиты, и Гидеон как-то спросил, почему он тогда их не прогонит. Мама шепотом пояснила, что Отдел Благомыслия оказал им честь, выбрав в качестве примера для юных Благодетелей, и наказала вести себя тихо, пока мастер не закончит. «Мы были идеальной картинкой, — став старше, брат все-таки нашел правдивый ответ на свой вопрос. — Красивая женщина, мать двоих сыновей-погодков, и ее муж, Благодетель, от которого дети взяли самое лучшее. Тебе часто говорят, что ты копия отца? Мне часто. Молли уже замуж отдали, будто ее и не было. Ничего лишнего». Фабиан поначалу удивлялся, почему все нарисованные волшебники широко улыбаются, ведь они с братом и родителями никогда не сидели перед художником с такими оголтело-счастливыми физиономиями, но со временем пришел к выводу, что преображение лиц — часть процедуры «рождения» картины. Он ни разу не видел, чтобы кто-то из нарисованных людей был огорчен. — Почему их так много? — подал голос Бенджи, дернув Фабиана за рукав. — Картин? — думая о своем, уточнил он. Среди портретов иногда встречались бледные акварельные пейзажи, но они на фоне тяжелых масляных холстов казались выдумкой художника. Мечтой, которая ни в коем случае не заменит настоящее. — Этих, из Шармбатона. — Говорят, в некоторых землях с рождаемостью все гораздо лучше, чем в Британии, — вполголоса ответил Фабиан. — Тебе родители сватали кого-нибудь? — Он в отчаянии подумал, что можно пойти самым легким путем и выбрать одну из двойняшек Диггори. Вон они, в середине второго ряда, еще более одинаковые, чем все остальные. Бенджи помотал головой: — Отец считает, что это пустое. Никак заранее не угадаешь, кто из них окажется… подходящей. Буду выбирать из тех, кто внешне понравится, — он нервно дернул головой. — И кто останется. О застенчивости Бенджи Фенвика ходили легенды. Он не вышел ростом, не мог похвастаться спортивным телосложением, не умел остроумно шутить и редко слышал похвалу от наставников. Каждый свой недостаток он заботливо складывал в воображаемую корзину и день за днем таскал ее на своих плечах, все ниже пригибаясь к земле. Фабиан боялся представить, что с ним творилось на церемонии. Наверное, с девушкой повезло, раз он все же ее прошел. Вот кому сейчас несладко, так это Бенджи. А Фабиану… а что Фабиану? Выбирай любую, пока шармбатонцы не расхватали самых симпатичных. Вспомнились почему-то слова брата о полукровках, которым нравится возиться с красивыми куклами. Тетка Мюриэль утверждала, что Фабиана Мерлин собирался создать девочкой, но в последний момент передумал, а вот длинные ресницы, синие глаза и густые русые волосы забрать позабыл. Мама считала, что она в свои восемьдесят пять начала терять рассудок, а Гидеон говорил, что Мюриэль просто нравится всех бесить. Так или иначе, сложно было отрицать, что природа щедро наделила Фабиана обаянием. Женщинам он нравился, их заинтересованные взгляды он чувствовал на себе и сейчас. Среди воспитательниц были совсем молодые, и им, в отличие от будущих жен, не воспрещалось смотреть по сторонам. — Кут, — послышался властный голос Мальсибера, — вы не забыли, как Благодетелю подобает вести себя? Освальд мгновенно перестал веселиться и присмирел. Наставник остановился напротив него, остался доволен раскаянием, написанным на его лице, и обратился к Генри, который на всякий случай тоже скорчил скорбную мину: — Голдстейн, я вижу, вы уже выбрали себе пару? — Нет, что вы, сэр, пока лишь присматриваюсь, — быстро отчеканил тот. Мальсибер разглядывал его целых пятнадцать секунд, а после равнодушно произнес: — Вам подойдет четвертая справа во втором ряду. Генри испуганно покосился на друга и на остальных, но задавать вопросов не стал, только кивнул. Фабиан машинально обернулся, и не он один. Большинство его однокурсников теперь пялились на девушек куда более пристально, чем пять минут назад. И вопросы их одолевали наверняка схожие. Почему именно четвертая справа? С чего наставник взял, что она подходит Генри? Может, родители их договорились? Фабиан не сомневался, что существует целый ряд способов обойти официальную процедуру. А что же остальные? Для каждого найдутся рекомендации или все же будет разрешено выбрать самому?.. — Красивая, — завистливо протянул Боунс, но тут же ехидно крякнул: — Может, уже была с мужчиной? Или слаба здоровьем. — Намекаешь, что мне только такую могут подсунуть? — прорычал Генри, выхватив палочку. — Он имеет в виду, что на красивую и без хлопот Мальсибера купец найдется, — Фабиан встал между ними, не давая сцепиться. — Да дай ты мне хоть раз ему рожу разукрасить, — выплюнул Голдстейн, пытаясь отпихнуть его. — Заступник, блядь. — Ты не находишь, что выбрал самое неподходящее место и время, чтобы осуществить свою заветную мечту? Хочешь скандала на весь магический мир? — Думаешь, тут никогда драк не было? — встал на защиту друга Кут. — Держу пари, все эти тетки приезжают в Уилтшир только за тем, чтобы поглазеть, как мы будем делить красоток. Миром дело точно не кончится. Вон, гляди, принцессы уже руки потирают, — он кивнул на шамбатонцев. Фабиан вместо того чтобы разглядывать конкурентов, посмотрел на преподавательский стол. В этот самый момент директора встали на ноги. Они комично смотрелись вместе. Высокий статный господин Реддл с неизменной снисходительной улыбкой и мсье Карно, полный коротышка, похожий на шар. Сложно было бы распознать в нем главу школы, оденься он иначе. — Сегодня мы собрались под сводами этого зала, милостью великого Геллерта названного колыбелью нашего мира, чтобы воздать дань юности, любви и жизни во всем их сияющем великолепии, — начал директор Реддл на общем языке. — Сегодня мы благословляем молодые сердца, — подхватил глава Шармбатона, — на их великий путь и желаем им познать свое истинное предназначение — быть светом и продолжением вечности. Пусть этот день станет вашим новым началом. — Ради общего блага, — прозвучал гулкий хор десятков голосов. Фабиан почуял, как по спине побежали мурашки. Музыка стала громче, девушки начали подниматься на ноги. — Я почему-то думал, что речь будет длиннее. — В голосе Бенджи он уловил нотки паники. Все так думали, вспоминая церемонии. Вот где время тянулось бесконечно долго. Один из французов ринулся вперед первым; Фабиан услышал, как однокурсник пожелал ему удачи на родном языке. Наверное, парень точно знал, кого хочет пригласить на танец. Кут махнул Голдстейну, мол, идем. Эдгар вышел из шеренги и важно прошествовал к высокой воспитательнице, похожей на ворону. Та, выслушав его, просияла и тут же велела одной из девиц подойти. Будущая миссис Боунс послушно отделилась от стайки подруг. Фабиан даже слегка позавидовал Эдгару — никаких метаний, никаких мук выбора. Сам он не мог позволить себе такой роскоши. Он отчаянно желал чувствовать. Хотел любить по-настоящему, как старший брат любил жену. Чтобы взгляд на женщину, с которой ему предстояло провести всю жизнь, вызывал в душе не скуку, а трепет. Чтобы сердце запнулось. Как тогда, осенью. Он часто думал о Коукворте и при первой же возможности вернулся туда. Зачем — непонятно, только душу растравил. Фабиан не был дураком и знал, как сурово наказывают изменников. Он понимал, что рискует, но солгал, не колеблясь, словно аномалия в самом деле способна была отнимать у волшебников вместе с магическими способностями еще и разум. Может, обратить внимание на равных ему девушек Фабиану мешает тоже аномалия? Иначе как объяснить, что их изысканная красота его не трогает? Мало-помалу народ начал разбредаться по залу. Фабиан шел вдоль скамьи, стараясь не проморгать секунду, когда в груди екнет, и отмечал про себя, что симпатичных невест предостаточно. Было бы легче, будь их всего пара-тройка, а так… И почему нет ни одной рыжеволосой? Потому что когда-то озверевшие магглы сожгли всех рыжих женщин? В «Истории магии» целый раздел был посвящен охоте на ведьм. Батильда Бэгшот, тетя великого Геллерта, писала, что именно существование инквизиции в конечном итоге привело к принятию Статута Секретности. В борьбе за свою безопасность маги вынуждены были на несколько веков затаиться — чтобы сохранить собственные жизни и произвести на свет потомство. В неволе женщины начали терять способность зачать ребенка, и потому до середины двадцатого века количество волшебников оставалось ничтожно малым. К счастью, с началом эры Геллерта все изменилось. Рожденные в первые годы колдуны уже ожидали появления на свет внуков. — …сколько ей лет? Раздираемый мыслями, схожими с непослушными пикси, Фабиан не заметил, как оказался рядом с Боунсом и той несчастной, которой предстояло за него выйти. Эта девчонка из «остатков», невысокая, худенькая, бледная, смотрелась совсем ребенком. Фабиан не нашел в ней явных изъянов, разве что уши торчали, но это не делало ее уродливой. Скорее наоборот, смотрелось мило. — Двадцать, юноша, — торжественно объявила воспитательница, поправив накидку и сложив руки на животе. — Почему она до сих пор с вами? — допрашивал Эдгар. Присутствие девушки его ничуть не смущало. Так капризный покупатель вслух рассуждает в аптеке, стоит ли брать сушеных скарабеев или подождать рождественской распродажи. — Здорова, но уж больно худа, — с искренним сожалением ответила воспитательница и, чтобы Боунс не сорвался с крючка, принялась нахваливать: — Скромная, хозяйственная, молчунья, у матери ее двое сыновей да она. Как видите, юноша, данные обнадеживающие… — Ее зовут Дора, — тихо прошелестел на ухо ветер. Вернее, Фабиану показалось, что это был ветер, а на деле эти слова произнесла девушка, которая подкралась так незаметно, словно была им рождена. Густые темные волосы, собранные заколкой, доходили ей почти до талии. — Он даже имя ее не спросил, — продолжила она. — Сразу про возраст и про родителей. — Ему все равно, как ее зовут, — машинально ответил Фабиан и осекся. Благодетель не должен обсуждать своих братьев. Сплетни — женская болезнь. — Я собирался на улицу. Не хочешь?.. Желающим выйти на свежий воздух не препятствовали. Выпив вина и завязав разговор с девушкой, многие с удовольствием перемещались на крыльцо, а оттуда — в сад. Фабиан хотел сбежать, чтобы не мозолить глаза наставникам своим одиночеством, но теперь это было необязательно. И все же он предпочел покинуть душный зал. — Я Фабиан, — на ходу представился он, помогая девушке спуститься. Ее тонкие пальцы были прохладными. — Изабелла. Я тебя раньше здесь не видела. — Да, я… у меня день рождения в декабре. — Зимний ребенок, — мечтательно протянула она. — Миссис Фадж на занятиях по материнству говорила, что зимние дети самые спокойные. Почти не кричат. — Ну да, я редко кричу, — пошутил Фабиан, и Изабелла хихикнула. — У вас есть занятия по материнству? Серьезно? И чему там учат? — Быть хорошей матерью, — последовал лаконичный и очень предсказуемый ответ. — Моя невестка должна родить летом, — зачем-то сообщил Фабиан. — О, поздравляю, — восторженно воскликнула Изабелла. — Надеюсь, будет мальчик! — Гидеон будет любить дочь так же сильно, как сына. — Все говорили одно и то же, узнав о беременности Алисии, и Фабиану отчего-то захотелось указать этой девчонке, которая бездумно повторяла заученные слова, что пол ребенка для любящего отца не так уж и важен. Главное, чтобы был здоров. — Гидеон? — она настороженно свела брови. — Редкое имя. — Изабелла беззастенчиво уставилась на Фабиана, словно искала знакомые черты. Ее серые глаза потемнели. — Твоя фамилия Пруэтт, да? Получив утвердительный ответ, она воровато осмотрелась, решительно взяла его за руку и потянула к высокому кусту ракитника. — То есть с Алисией все хорошо? Она беременна? — Почему ты беспокоишься за нее? — так же, как она, шепотом спросил Фабиан. — С тех пор, как она покинула пансион, мы с Присциллой… это еще одна наша одноклассница… получаем письма, которые Алисия написать никак не могла. — Что? С чего ты взяла? — Они все одинаковые! «Любимые сестры! Милостью Геллерта со мной и моим мужем все в порядке. Жду с нетерпением дня, когда смогу привести в этот мир новую жизнь. Надеюсь, что вы со дня на день тоже обретете счастье быть полезными нашему общему делу». Как думаешь, неужели Алисия не сообщила бы, что ждет ребенка? А еще она перестала делать ошибки. Сомневаюсь, что в Хогвартсе учат грамоте. — Да, странно. Я видел один из свитков, когда брат привязывал его к лапке совы, и он смотрелся внушительным. Фута три. Но послушай, Изабелла, — спохватился Фабиан, увидев ее искаженное страхом лицо, — с ней в самом деле все хорошо. Недавно у одного из выпускников родилась дочь, и девушки целыми днями ее нянчат. — Записки от Марты, Ильсефины и Томазины примерно такие же, только почерк другой, — она упрямо сжала кулаки. — Знаю, для вас мы все одинаковые, но мы не безликие. Марта всегда была подлизой, а Ильсефина любит говорить правду, даже если собеседнику она не понравится. Их письма должны отличаться, а раз они похожи, значит, по крайней мере, одна из них лжет. Фабиану показалось, что Изабелла дала ему пощечину. — Я не считаю вас одинаковыми, — выдавил он. — Не знаю, что творится с письмами, может, Отдел Благомыслия и их исправляет, как картины, но я уверен, что Алисия счастлива с моим братом. Однако мог ли он поклясться в этом? С невесткой они виделись мельком, на церемониях. В Восточное крыло пускали лишь мужчин с Печатью Верности на груди. Фабиан порылся в памяти и с удивлением обнаружил, что наедине он с Алисией ни разу не оставался. А вдруг Гидеона изменили те полгода, что он провел в рейдах? Вдруг чувство вины задушило в нем едва зародившуюся любовь и обратилось против нее? Что, если брат возненавидел жену, потому что в борьбе за ее руку потерял самого себя? Из таких крохотных сомнений складывалось впечатление, что мир вокруг ненастоящий. Даже мудрости Гриндевальда трактуются так, как выгодно в тех или иных обстоятельствах. Изабелла вдруг поникла, взгляд потускнел, будто свечу задули. Она коснулась руки Фабиана и попросила: — Скажешь ей, что мы скучаем, ладно? И что мы рады за нее. — Если в день Геллерта ты все еще будешь здесь, я попрошу Алисию передать очередное письмо через меня. Договорились? — Как замечательно, — выдохнула Изабелла, сжав его пальцы. — Ты правда сделаешь это, Фабиан? — Конечно. Хотя я сомневаюсь, что такая красивая девушка задержится в пансионе надолго. Он сказал это без какого-либо умысла, не ради того, чтобы сделать комплимент, просто хотел дать ей надежду, что их с подругой воссоединение не за горами. Изабелла залилась краской, поспешно отпустила его руку и заторопилась, пробормотав: — Мне… мне нужно обрадовать Присциллу… Фабиан с легкостью позволил ей сбежать. Как же сложно искать темы для беседы с девушкой! Интересно, о чем Гидеон разговаривает с Алисией? Подробности рейдов разглашать нельзя, обсуждать учебные дела тоже нежелательно. Сплетничают об однокурсниках и их женах? Наверное. Фабиан дошел до конца гравийной дорожки, обогнул фонтан, пару минут полюбовался павлином и решил, что пора бы уже возвращаться в зал. Шататься по саду без пары означало вызвать неудовольствие наставников. Он нырнул в просвет между двумя частями живой изгороди и замер. — Эжена завтра казнят. Публично. В Париже это любят. — Мне жаль. Но он знал, на что шел. Говорили двое, на общем языке. Один из голосов показался до боли знакомым. — Дом обыскали еще раз от пола до потолка, но ничего больше не нашли и семью оставили в покое. — Слава Геллерту. — Прибереги это дерьмо для торжественных случаев, — огрызнулся незнакомец. — Мне пришлось рассказать про палочку. — Голос Боунса дрогнул. Фабиан никогда не слышал в нем такой горечи. Он даже подумал сначала, что это говорит кто-то очень похожий, но тут его назвали по имени: — Я знаю, Эдгар. — Нас предали. Благодетели точно знали, что в доме Эжена кто-то творит магию. — Я знаю, ты не виноват. Ты молодец, что помог девчонке взять себя в руки, прежде чем подоспели остальные. Нам удалось сохранить ее существование в тайне. Да, ее отцу пришлось пожертвовать собой, но так поступил бы каждый на его месте. — Надолго ли хватит его жертвы? С возрастом ей все сложнее это контролировать. — Да потому что нужно обучать их с малолетства, — раздраженно бросил француз, если Фабиан верно распознал акцент. — Осталось только организовать прием заявок от их родителей, — съязвил Боунс. — Не все сразу, — мрачно отозвался тот. — Наши отцы и так сильно рискуют. Мы не можем ходить по домам и раздавать листовки. Но те, кого мы уже обнаружили… — Как это, раздавать листовки? — Моя бабка рассказывала, что до пришествия Геллерта маггловские торговцы рекламировали так свои товары. Подсовывали кусочки бумаги под двери или оставляли на пороге. — Чудно, — рассеянно буркнул Боунс. Какое-то время Фабиан слушал тишину и удары собственного сердца, а после француз прошептал: — Аномалии — главная наша надежда. Мы должны приложить все усилия, чтобы пробудить в них силу. — Полукровок привлечь к нашему общему делу проще, — возразил Эдгар. — И у них уже есть палочки. — Зато многие из них готовы лизать ботинки Благодетелям. А аномалии… — Ты позволил себе утратить хладнокровие, — прошипел Боунс. — Аномалии — инструмент для достижения нашей цели, не более. Непонятно еще, из скольких выйдет толк. Какие же вы все-таки французы… сентиментальные. Тот, похоже, ничуть не смутился. — Франция — колыбель революции. — С чего ты взял? — опешил Боунс от такого заявления. — Прочел в старой маггловской книге. Хочешь, и тебе одолжу? — Да пошел ты. Зашуршал гравий под ногами: Боунс поспешно покидал сад. Оно и понятно, за такие разговоры можно было оказаться на допросе в Отделе Благомыслия. Его собеседник еще какое-то время постоял на месте и тоже двинулся в сторону замка. Фабиан наконец смог пошевелиться. Он обнаружил, что крепко сжимает палочку онемевшими пальцами, и с трудом разжал их. Казалось, что с момента их с Изабеллой беседы прошло несколько дней, а то и недель. Мир, будто глиняная чашка, раскололся, и один из черепков укатился куда-то в кусты. Тот самый черепок, где Эдгар Боунс бесил однокурсников своей показной преданностью и высокомерием. Фабиан пожалел, что не сделал ни одной попытки последовать за его сообщником и узнать имя, но было уже поздно. Уилтшир поглотил француза и швырнул в круговерть праздника. Фабиан, выйдя из тени живой изгороди, пересек внутренний двор и шагнул за ним следом.