Часть 3

Пахло гарью. Густо, тяжело — как будто воздух больше не был воздухом, а золой. Сама земля, казалось, выдыхала что-то последнее, выжженное, усталое. Дарья шла, задыхаясь. Каждое вдохновение — как через мокрую ткань. Каждое движение — сквозь вязкое, невидимое сопротивление. Лес не шептал — стонал. Над головой не листья — снаряды, рвущие небо. Осколки мысли: где-то поблизости ещё был бой, ещё был ад. А они — между. На границе жизни, пыли и крика. — Там кто-то есть! — выдохнул санитар, чуть впереди, едва не спотыкаясь. — Слева, у развалин! Он бежал, как будто за ним не война, а смерть. Дарья не ответила. Она просто крепче сжала ремень носилок, пригнувшись. Низко. Как будто можно пригнуться от судьбы. Сердце билось уже не в груди — в горле, в висках, в кончиках пальцев. Развалины — остатки двухэтажного дома. Стены пробиты, словно были не из кирпича, а из бумаги. Копоть, провалы, чёрные глазницы окон. Внутри — пустота и слабое эхо голосов. Живых. — Есть кто живой?! — выкрикнула Дарья, прижимаясь к стене. — Медсестра! Госпиталь — в километре отсюда! Тишина. Потом: — Твою… живые мы. Пока, — отозвался голос. Хриплый, командный, но усталый. Так говорят те, кто смотрел вглубь ада и не отступил. Секунда — и на пороге показался мужчина. Форма, перемазанная сажей, шлем с вмятинами, правая рука — к боку. Лицо в пыли, губы потрескались. Но глаза… Глаза были живые. — Московская Дарья Михайловна, — представилась она, запинаясь на дыхании. — Я пришла за ранеными. Мужчина коротко хмыкнул. — Танкистов-то наших не боишься вытаскивать? Улыбка в его голосе — не ирония. Просто способ остаться человеком. — А вы что, особенные? — бросила она, выпрямляясь. — Особенные… — повторил он задумчиво. — Да, наверное. По запаху масла, да. Я — Татищев Сергей Юрьевич. Командир. Танковый взвод. Но тут… просто тот, кто пока жив. Она подошла. За его спиной двое — один без сознания, второй держится за плечо, красное от крови. Он пытается улыбаться, но выходит только гримаса. Дарья присела рядом с лежащим. — Этот — в приоритете. Пульс есть. Повреждение внутреннее, возможно — печень. Нужно срочно в госпиталь. — Я держусь, — сказал Татищев, опускаясь рядом. Голос стал тише. — А вы одна? — С санитаром. Остался у деревьев. Носилки принесёт. Только бы не нарвались. Наступила пауза. Где-то высоко раздался рёв. Самолёт? Снаряд? Кто знает. Дарья вздрогнула. — Вы ведь понимаете, — тихо сказал он, — что здесь может накрыть в любую секунду? Она не ответила сразу. Только взглянула на него. Глаза серые. Усталые. Настоящие. — Понимаю, — сказала наконец. — Но на койках будут ждать именно этих людей. И если они не вернутся… кто-то не простит себе. Я, например. Он смотрел на неё. Долго. Без слов. Внимательно. Как будто видел впервые. — Смелая, — сказал. — Нет, — возразила. — Просто знаю, зачем я здесь. — Тогда… — он протянул руку. — Дайте руку. Поможете поднять его. Дарья вложила свою ладонь в его. Шершавую. Горячую. И в этом касании — что-то простое. Тихое. Как в первой молитве. Вдвоём они подняли раненого. Носилки заскрипели. Вес — как целый мир. Но она не отвела взгляда.

Когда они вышли к деревьям, санитар уже ждал. Встретил взглядом — без слов. Они уложили раненого, второй солдат обнял плечо Татищева, молча. Там, за спиной, рушился день. А тут — кто-то выжил. — Ещё увидимся, — сказал он, не отпуская взгляда. — Если небо позволит, — добавила она. И вдруг, с неожиданной твёрдостью: — А я верю, что пока люди вытаскивают друг друга — небо молчит. Он кивнул. Они шли в сторону госпиталя. Шли молча. Только звук глины под сапогами, дыхание раненных и глухие раскаты за горизонтом — как отголоски сердца. Большого. Горящего. Всё ещё живого.