4. С тобой на века (Сокджин/Чонгук)

Дом был старым, каменным, увитым плющом, будто хранил в своих стенах забытые истории. Чонгук унаследовал его неожиданно — письмо от нотариуса пришло без объяснений, лишь с именем дальнего родственника, которое он не сразу вспомнил. С первого дня в доме ощущалась тень. Не зловещая, но тревожная, одинокая. Она скользила в скрипах половиц, в шорохе листвы за окном. В саду, среди зарослей, стояла теплица — полуразрушенная, с треснувшими стёклами. Внутри — рояль, старый, но настроенный. Ночами на нём кто-то играл, и звуки, мягкие, как дыхание, наполняли воздух. У ограды росли красные розы — густые, пышные, с лепестками, что казались живыми, ещё тёплыми, как кровь. А потом появился Сокджин. Назвался соседом. Высокий, в чёрном, с глазами, в которых таилась вечность. Он приходил без приглашения, будто знал, когда Чонгуку особенно не хватало тепла живого голоса. И всегда приносил розу — то с каплей росы, то с лепестками, чуть тронутыми огнём. Чонгук не спрашивал, просто принимал. Сокджин был загадкой, в которой хотелось раствориться. В его присутствии время замирало, краски мира становились ярче, звуки — глубже. Его голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, звучал как мелодия, что пробирает до костей. Однажды, в холодный осенний вечер, Сокджин пригласил его к себе. Его дом, в двух шагах от сада, был таким же древним, но дышал иначе — запахом кожи, дождя и старого вина. Внутри — полумрак, тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов где-то в глубине. — Хочешь вина? — спросил Сокджин, и в его глазах мелькнул странный свет. Чонгук кивнул. Сокджин ушёл в подвал и не возвращался слишком долго. Любопытство, смешанное с тревогой, толкнуло Чонгука следом. Лестница скрипела под ногами, стены из холодного камня хранили сырость веков. Он миновал винные полки, чувствуя, как воздух густеет, становится тише. В конце коридора — деревянная дверь, чуть приоткрытая. За ней — гроб. Тёмный, вырезанный с пугающей точностью. Рядом — роза, свежая, словно только сорванная. И фотография. Его, Чонгука. Старая, пожелтевшая, будто из другого времени. Он замер, не дыша. Позади раздался голос Сокджина, тихий, но тяжёлый, как правда: — Я хотел дать тебе время. Но ты всегда находишь меня. Чонгук обернулся. Сокджин стоял у входа, тень от свечи падала на его лицо, обнажая усталость, что копилась веками. — Сколько? — спросил Чонгук, голос дрожал, но не от страха. — Сколько лет ты… такой? Сокджин прислонился к стене, скользнув взглядом по полкам, будто видел в них не бутылки, а воспоминания. — Двести с лишним. Я родился в 1797. Мечтал о музыке, играл на рояле, писал стихи… — Он усмехнулся, но в этом не было тепла. — Тот, кто меня изменил, не спросил, хочу ли я. Он решил, что я слишком красив, чтобы умереть. А потом бросил меня — с вечностью, которая оказалась пустой. Сокджин шагнул ближе, его глаза поймали свет, и в них вспыхнуло что-то живое. — Я пытался любить. Пытался жить. Но время забирало всех, кроме меня. А потом пришёл ты. И всё… ожило. Твои истории, твои слова — они вернули мне сердце, которого я не чувствовал столетия. Чонгук смотрел на него, и внутри не было ни сомнений, ни страха. Только ясность, острая, как шип розы. — Я не хочу быть мгновением в твоей вечности, Сокджин. Я хочу быть её частью. Сокджин замер. Его рука, холодная, но дрожащая, коснулась щеки Чонгука, словно он боялся, что тот исчезнет. — Ты понимаешь, что это значит? Это не жизнь. Это… другое. Чонгук улыбнулся — тонко, но так, что тьма вокруг дрогнула. — Я понимаю. И я выбираю тебя. Сокджин шагнул ближе. В его руке блеснул шип той самой розы, что лежала у гроба. Лунный свет, пробившийся сквозь щели в потолке, упал на его лицо, и время будто остановилось. Он поднёс шип к своей ладони — капля крови, тёмная, как вино, замерла на кончике. — Тогда начнём, — прошептал он. Чонгук кивнул, не отводя взгляда. Где-то вдалеке, из теплицы, донёсся звук рояля — одинокий, протяжный аккорд. Дверь подвала скрипнула, словно дом выдохнул, и тьма сомкнулась вокруг них.