Cor Leonis. Сириус Блэк, Регулус Блэк. Драма!

Регулус Арктурус Блэк всегда восхищался своим братом. Сириус был таким красивым, таким безгранично талантливым, храбрым настолько, что порой это вызывало оторопь ужаса и тайного благоговения — он был таким, таким... непохожим на Регулуса, и осознание этого мучило больше всего. Странно, порой думал младший Блэк, почему так должно было случиться? Они были родными братьями, и хоть в чем-то должны были сходиться — но как назло кроме фамилии (которой Сириус к тому же не гордился) ничто не могло их объединить. Разговор или молчание, книги или вечеринки до утра, смех или аккуратный изгиб строго сжатых губ — ничего общего у них не было: словно идеальные отражения, они в точности копировали и возвращали в перевернутом виде все то, что видели друг у друга. Сириус даже поступил на Гриффиндор — худший из кошмаров, который мучил Регулуса весь год до отъезда в Хогвартс! Кошмар воплотился в жизнь, но все с той же злобной иронией: гриффиндорцем стал не он, а Сириус, и почему-то выбор факультета казался Регулусу той чертой, которая безвозвратно отделила его от брата. Когда брат ушел из дома, Регулус мучительно и глубоко переживал разрыв, хоть и старался не подавать вида. Сириус, как, пожалуй, и стоило бы ожидать от безупречного антипода, не просто не огорчался, но даже сделал свой уход из семьи предметом всеобщего любования: демонстративно обмотав шею гриффиндорским шарфом с изображением рычащего льва, он всюду щеголял в таком виде, как бы давая понять, что дому Блэков он предпочитает Львиный дом. Регулус старался не видеть этого и по возможности не сталкивался с братом — но разве можно было не столкнуться с тем, кто самим своим существом заполнял все пространство? Так произошло и в день рождения Регулуса тоже: веселый, изящный, все еще с гербом льва на мантии, Сириус небрежно остановился рядом, бросил свое насмешливое: — О, да, с днем рождения, Регги-Вегги, — уронил в его безотчетно протянутые ладони сверток в праздничной обертке и ушел, не удосужившись попрощаться. Этот сверток стал для Регулуса лучом какой-то глупой и совершенно бессмысленной надежды. Он страшно ругал себя весь день за это и приказывал не быть смешным. Что могло измениться от простого подарка? То есть — что могло бы измениться теперь, после окончательного разрыва, когда все решения приняты, ставки сделаны и ставок больше нет? Умом он понимал, что ничего особенного не произойдет и ждать сюрпризов не стоит. Они с братом всегда были бесконечно далеки друг от друга, как бы ему самому втайне ни хотелось обратного — вряд ли что-то связало бы их теперь. Сириус никак не высказывал желания сблизиться, по крайней мере — а уж он-то, если бы хотел, обязательно это обозначил. Он, может быть, и поздравил потому, что с утра захотел развлечься. И все же Регулус лелеял эту надежду, давая себе несколько драгоценных часов ожидания и счастья, прекрасно зная, что, как только надежда разобьется вдребезги, станет еще больней. Когда была без одной минуты полночь и день рождения должен был вот-вот миновать, он забрался в кровать, закрыл полог, как в детстве, и дрогнувшими пальцами развязал ленту и вскрыл сверток. И тут же выронил со стоном: в руках лежала тонкая подвеска, на медальоне которой во всей красе был выгравирован грозно рычащий гриффиндорский лев. От боли и пронзительного отчаяния Регулус чуть не заплакал в голос: он знал, что надеяться не нужно и будет только хуже, но за что с ним поступили вот так? Это была самая жестокая, самая злая и непоправимая шутка Сириуса: да, не существовало того, что могло бы объединить их сейчас — но как можно было дарить намек на то, что окончательно их разделило? Непослушными руками он поднял подвеску, чтобы если не выбросить (на это ему не хватило бы духу), то хотя бы спрятать от самого себя туда, где никогда не найдет. Но медальон выскользнул, перевернулся другой стороной, и на его обороте он увидел созвездие Льва со звездой Регулус в самом сердце. Целую долю секунды он не понимал, что происходит. Он слышал, как часы в гостиной тихо отзвонили полночь, он знал, что прошло время, но все не мог шелохнуться. Он смотрел на земного Льва, которым был Сириус, смотрел на звездного Льва, которым был он сам — и от этого пронзительного ощущения тонкой близости, от легчайшей, почти неуловимой, им одним теперь видимой связи, у него горело от соли в уголках глаз и болело в груди. Он надел медальон, и сжимая его в пальцах, положил руку так, чтобы видеть гриффиндорский герб. Полог кровати у него был закрыт, да и из подземелий неба было не видно — но он твердо знал, что из своей башни Сириус смотрит сегодня на созвездие Льва.