Часть 1

Нет мучения хуже, чем томления сердечные, что терзают грудь нещадно день и ночь, терзая изнутри и без того израненную грудь холодным, острым, словно шпага, взглядом все равно любимых глаз. Как тягостно терзаться при виде прекрасного лица и уст небесных, что ярче капли крови сияют, как цветок на белоснежной коже. Да иль нет, вопрос все бьется набатом в голове, не затихая, не давая толком ни есть, ни спать, а лишь мечтать о сладком «да», когда опосля сможет он назвать ее своей супругой, объединить почетные дома, бесконечно целовать и любоваться столь благородной красотой и гибким, острым разумом ее. Пропал маркиз Рикардо в сетях пленительной Дианы. Томится жаром неутомимой страсти, что так бесцеремонно и нахально, не спросясь, зажглась от стрел безжалостного Купидона. Закипела молодая кровь, взбурлила в сердце – приговор таков: влюблен, влюблен, сто тысяч раз влюблен и не смеет отступиться от сего! Готов и день и ночь стоять под окнами ее, ожидая хоть взгляда мимолетного, что тут же день делает теплее, а ночь рассеивает, словно свет. Настойчиво и терпеливо, словно при осаде замка, как воин, он готов своей любовью брать в бою неприступное, закрытое на все замки и переправы, хладное и облеченное в мрамор сердце восхитительной Дианы. Так больно допустить, что вдруг соперник обойдет, иль лед,что даже солнце способен заморозить, никогда не отойдёт. Но что же? Его зовут, его желают видеть, когда поет он серенаду, в окне маячит томный силуэт, чего раньше не бывало, ему позволяют позади идти по тем же следам, где ступала нежная нога, и улыбаются в ответ на преданный, восторженный взгляд, что смотрит неустанно. Неужели можно надеяться желать чего-то большего? Да нет, помешательство и бред… О да, безумец он. Затмило сердце ум. И слуги шепчутся не переставая, что господина умопомрачение настигло. Дурман, дурман, который шлет видения любви, не рассеется никак, лишь сны тягучие и сладкие терзают в сумраке ночном. Горит огнем вокруг хлада. Счастье так близко и возможно, горит совсем уж рядышком от улыбки нежной и взгляда глаз печальных. Эх, если б Риккардо только мог, разогнал бы все горести и беды, лишь сияли б эти очи светом тысячи небесных звезд одному ему. - Мой пылкий, страстный друг… - голос сладостней, нежнее искуснейшей свирели. - Я здесь, прекрасная и дивная графиня, и смею в тихом счастье пребывать здесь, в вашем царственном владении, под вашим, надеюсь, благосклонным взглядом. - Также в моем сердце счастье бьется при виде вас. - Я в бреду? Я сплю, мне чудится, что наконец вы не гоните меня? - Мой милый друг, зачем же гнать вас от себя, коль дышится мне легче, когда вы рядом, когда вы так трепетно взираете, внимая полуслову, зачем же гнать мне вас, когда… наконец-таки мой лед растаял, сдалась та крепость неприступная, что так долго держала оборону, но перед достойнейшим упала. - Плакать иль смеяться мне от счастья, кажется, помешался окончательно и бесповоротно, впредь в свой разум не вернусь. Как амброзию разлили вы мне благодать свою! Позволите ж руку вам поцеловать?! - Зачем же руку, Риккардо милый, отныне вы мой супруг, так властвуйте, любите и целуйте, не боясь, вашу верную Диану. Смогли вы сердце отогреть мое, заставить снег закапать и побежать ручьем, унося все горести и злую гордыню далеко на веки. Захотелось мне любить! Самой так страшно от новых ощущений и страстей, так яростно бушующих в груди. То звала я вас поближе, то гнала подальше, терзая холодом своим, простите Диану гордую и сумасбродную свою. - Люблю.