Моя прекрасная противница... (Трансильванская роза)

*** На земле снова царит королева-ночь, раскинув над ней сверкающее звёздами чёрное небо, как усыпанный бриллиантами балдахин над своим троном. Великолепная летняя ночь. Прохладная и свежая в небесах, жаркая и душная у земли, зато чем ближе к ней, тем сильнее напоённая благоуханием ночных цветов, на которые щедра природа моего родного края. Самого прекрасного на свете. Паря над своими владениями ― покрытыми хвойными лесами горами, изумрудными долинами и несущими хрустальные воды потоками, ― я вдыхаю источаемые ею ароматы. Эти земли моя плоть и кровь, они питают меня силой, увеличивая мощь, дарованную мне Отцом. Солнце стало моим врагом, но меня это не печалит. После заката дневного светила ночь безраздельно властвует над миром, а я ― её король, властвую над ней! И о Дьявол! Я счастлив! Напрасно мои враги, прилагая все возможные усилия, старались уничтожить меня или хотя бы унизить, низринув во прах! Я не только не пал, не был побеждён, разбит и низвергнут — все их старания обернулись против них и привели лишь к тому, что я ещё больше возвысился! Я возвысился так, как ни один рождённый смертным до меня и никто после! Я победил их всех! Даже Левую руку Господа, архангела Габриэля, потому что, убив меня, он поднял меня на недосягаемую для других людей высоту, сделав меня бессмертным! Из земного князя я превратился в князя Ада, приобрёл могущество и власть, о которых не смеет и мечтать ни один земной владыка! Проиграв нечестный бой моему убийце — битву между архангелом и человеком, я в итоге восторжествовал над ним, слугой Бога, а значит, и над его хозяином и наложенным им на этот мир и всех обитающих в нём проклятием — над смертью! Кто ещё может похвалиться такой великой, такой блистательной победой? Мои артерии и вены наполнены свежей кровью, выпитой из телесных сосудов одного из моих холопов, которому я оказал эту высокую честь. Я чувствую, какой мощью переполняет моё тело, какой силой полнится всё моё естество. С этим блаженным чувством могущества, власти не сравнится ни одно ощущение! Что-то подсказывает мне, что эта ночь будет особой, что я выделю её в череде многих ночей… Я ещё не знаю, что меня ожидает, но меня охватывает предчувствие, что мне будет преподнесён приятный сюрприз. Что же это? Я вылетел в ночь в сопровождении моих невест, но потом оторвался от них и оставил далеко позади. Наслаждаясь полётом, я люблю некоторое время разделить его лишь с небесами и землёй, побыв наедине с собой. После нескольких кругов над горами я ощущаю притяжение к конкретному месту и направляюсь к нему. Это родовой замок Валериусов. Уверен, однажды я верну его себе, войдя в него не только полноправным, но единственным хозяином. Внутренний голос влечёт меня, и, следуя ему, я приближаюсь к этому древнему сооружению — резиденции моих далёких родственников-потомков и заклятых врагов. Я знаю, где расположена спальня моей прекрасной противницы — цыганской принцессы Анны Валериус. Издали мне кажется, что створка одного из её окон чуть приоткрыта. Неужели??? Приблизившись, удостоверяюсь, что так и есть… Мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Ах, как неосмотрительно, как неосмотрительно, принцесса. Впрочем, может, ты сделала это нарочно? Ухмыляюсь. Вполне может быть. Теперь я знаю, какой сюрприз приготовила для меня эта ночь и что выделит её среди тысяч остальных. Вампир не может войти в дом без приглашения его хозяина. В чужой, не принадлежащий ему дом, но родовой замок Валериусов не является таковым для меня. Я вырос в нём и остаюсь его законным владельцем, хоть больше не живу в нём, и потому для меня не существует этой преграды и ничто не мешает проникновению хозяина в хоть и покинутую им, но продолжающую принадлежать ему собственность, пусть с некоторого времени он не обитает в ней и занимаемую не им, а другими. Да, предчувствие не обмануло меня, эта ночь станет особенной. Подлетев к окну, я осторожно, бесшумно полностью открываю приоткрытую створку и заглядываю внутрь. Теперь я могу видеть защёлки и направленным на них взглядом, действию которого не препятствует стекло, приказать им отодвинуться, что они и выполняют, повинуясь моему немому повелению, позволив мне открыть окно снаружи. Путь свободен, но я не спешу. Чутко прислушиваюсь — в тёмной спальне принцессы мёртвая тишина. Если бы я всё ещё был только человеком, я бы должен был предположить, что одно из двух: либо девушка погружена в глубокий сон и никакой звук не потревожил его, либо комната пуста. Но теперь я высшее существо, демон, и знаю, что верно первое: я слышу её спокойное дыхание, но даже без восприятия этого, я чую само её присутствие, обладая ощущениями, недоступными людям. Моя прекрасная противница крепко спит и не подозревает, что сейчас происходит и какой блаженной опасности она подвергается. Предвкушающе улыбаюсь. В эту ночь моё желание будет осуществлено, в эту ночь ты станешь моей, Анна… С теми же предосторожностями взглядом раскрываю окно, приказав оконным шарнирам поворачиваться очень медленно и бесшумно. Размер оконного проёма мал, чтобы я мог проникнуть в комнату, пребывая в моей демонической форме, но достаточен для человеческой. Рассчитав и немного поднявшись над окном, я стремительно опускаюсь и, приближаясь к нему, на лету принимаю свой человеческий вид, так что в тот момент, когда мои крылья складываются и исчезают, превратившись в одежду, моя нога ступает на подоконник. Стараясь сделать это тихо, желая не встревожить принцессу раньше времени, мягко спрыгиваю с окна, попутно с ухмылкой отмечая, что это движение получается у меня не только аккуратным, но и грациозным. Ну, я ведь любитель балов и отличный танцор… Оказавшись в тёмной спальне Анны, приказываю окну закрыться за мной и, осторожно ступая, начинаю беззвучно приближаться к кровати со спящей в ней давно желанной мне красавицей. Я так взволнован, что мне чудится стук сердца в моей груди… О, Анна, ты волнуешь меня с тех пор, как ты вступила в нежную пору отрочества, с каждым днём всё больше отдаляясь от детства, расставаясь с ним и навсегда с ним прощаясь, превращаясь из хорошенькой девочки в прекрасную юницу, стройную, как выросшая в лесной чащобе лань, гибкую, как обвивающая деревья лиана, сильную, как стебли диких растений, свежую, как роса на лепестках горных цветов, как дуновение предрассветного ветра… Я наблюдал за чудом этого превращения томимый желанием, которое нарастало тем сильнее, чем прекраснее ты становилась… Анна, ты расцвела на моих глазах, как чарующая своей свежей прелестью роза из постепенно раскрывающегося благоуханного бутона, распускающего лепесток за лепестком, обещая предстать великолепным цветком, и превзошла все мои ожидания, явив миру свою вполне созревшую красоту, — прекраснейшая из всех трансильванских роз! С этих пор ты стала приходить в мои сны, и, застыв ледяным изваянием в служащей мне ложем каменной гробнице, обнимая моих холодных подруг, я мечтаю о твоём горячем теле… Добрый доктор продолжает свои опыты, которые со временем вполне могут увенчаться успехом, но мои мысли заняты не этим — ими владеет моя прекрасная противница (как бы это разъярило моих невест, если бы они знали)… Острые шипы твоей злости и враждебности, дерзкая Анна, делают тебя ещё более привлекательной и желанной! Они ещё сильнее возбуждают мою кровь, зажигая её бешеным огнём страсти, подстёгивая желание завладеть не только гордо, но и вызывающе красующимся над ними душистым цветком, сорвать его и упиться его ароматом! Ты не раз заявляла мне, что ненавидишь меня. Но я знаю, что не всё так просто и однозначно с твоими чувствами ко мне, хоть ты никогда не признаешься в этом даже самой себе. Как и никому не расскажешь, скрыв это также от священника на исповеди, о полных чувственного томления снах, в которых тебя посещает мой образ, после которых ты, жарко разметавшись на смятой постели, просыпаешься в гневе на себя и со злостью стараешься изгнать из памяти привидевшиеся тебе греховные, сладострастные видения, в которых твои губы сливаются с моими и наши тела сплетаются на твоём невинном ложе девственницы… Улыбаюсь. Как бы там ни было, я знаю, что не внушаю тебе отвращения… Меня отделяли от кровати цыганской принцессы ещё несколько шагов, когда моя нога наступила на половицу, разрезавшую ночную тишину выдавающе острым скрипом. Я пробормотал ругательство. Встрепенувшись, Анна проснулась, а затем схватилась, приподнявшись в постели. — Кто здесь??? — Услышал я её встревоженный голос. Таиться больше нет смысла, и по щелчку моих пальцев на столике у изголовья кровати принцессы загорается свеча, явив ей её непрошеного ночного гостя. ― Ты??? — Глаза ошеломлённой девушки округляются от ужаса. — Как??? О боже, нет… — Поражённая, она на миг каменеет, но быстро приходит в себя. Однако прежде чем её мысль соскочить с кровати и бежать за оружием смогла воплотиться в движении тела для совершения этих действий, она уже оказалась в моих руках благодаря моей способности телепортации, которая, впрочем, довольно затратна, требуя немало энергии для своего осуществления, так что я должен распоряжаться этим качеством мудро. — Отпусти меня, чудовище! — успела выкрикнуть угодившая в его когти воинственная красавица, прежде чем я зажал ей рот. Напрягая все силы, которыми владело её тело и которые для женщины были весьма значительны, натягивая его мышцы, как канаты, она забилась в бесполезной попытке вырваться из моих объятий, сбросив с себя в её извиваниях одеяло и сминая и стаскивая ногами постель под собой, ещё сильнее зажигая меня этими безнадёжными усилиями. У неё нет ни малейшего шанса хотя бы частично вывернуться хоть на мгновение. Физическая сила даже моего человеческого тела многократно превышает силу сильнейшего из мужчин. Я держу её аккуратно, даже нежно, стараясь не причинять боли и не задействуя даже малой части своей силы, но для неё мои объятия — объятия из стали, которые не разомкнуть. Я чувствую, почти видя это, как под тонкой кожей принцессы сумасшедшими рубиновыми потоками несётся её испуганная кровь, но меня не обуревает желание прокусить её яремную вену и погрузить губы в этот сладостный источник вечной жизни. Сейчас меня томит совсем иная жажда, и скоро она будет утолена… Под ночной сорочкой запыхавшейся, упорно не оставляющей отчаянных попыток бороться со мной цыганской принцессы, трепыхающейся в моих объятиях, как пойманная в силки птица, трясутся и подпрыгивают её не скованные корсетом груди, выдаваясь сквозь тончайшую ткань ареолами сосков с крупными бутонами в их центре, так и рвущиеся ко мне за лаской… Я глотаю слюну, чувствуя ярящуюся пламенем кровь в моём мгновенно восставшем члене. Дьявол, кажется, я взорвусь… Заведя руки Анны ей за спину, я смотрю ей в глаза. Она отворачивается, продолжая остервенело выламываться в моих руках. Её изогнутый дугой стан преподносит мне её вздымаемые взволнованным дыханием, соблазнительно колышущиеся, упругие прелести, обладающие идеальным размером и великолепной формой, заставляя меня сглатывать слюну глоток за глотком, едва не давясь ею. Дьявол! Поскорее бы завладеть этими сокровищами женственности и насладиться ими! Но сначала надо утихомирить мою не в меру резвую прекрасную противницу. Огонь её характера, сила её души, её чисто мужская воля, гордость, независимость, решительность и нежелание покоряться, её своевольный нрав нравятся мне несравненно больше, служа острой приправой к её красоте, чем приятная и удобная, но скучная и пресная женская покорность. Я испытываю к этой цыганской амазонке то, чего не испытывал ни к одному предмету моих многочисленных увлечений до неё — уважение. Это ново и сладко. Я помню однажды брошенный мне в лицо отважной девушкой оскорбительный вызов, заставивший закипеть мою кровь не от злости, а от желания. Такие качества в женщине заводят и служат возбуждающим контрастом докучному обожанию, приевшемуся мне за столетия до тошноты. Преодоление сопротивления делает победу стократ слаще… И чем яростнее оборона — тем приятнее и желаннее покорение… Я улыбаюсь, сравнивая завоевание моей сильной и храброй неприятельницы со взятием крепости, считающейся неприступной, чем я неоднократно и весьма успешно занимался четыре столетия назад. И эта, как бы ни была она мужественна и непокорна, тоже падёт. Прекрасная Анна, ты дивным образом сочетаешь в себе всё, что привлекает меня, и из всех дочерей Евы ты одна способна разжечь не только моё тело, но и моё мёртвое сердце… Повернув её лицо к своему, я концентрируюсь, погрузившись взглядом в её увеличившиеся красивые глаза, и она, ещё несколько раз судорожно дёрнувшись, словно от ударов тока, прекращает свою бессмысленную борьбу и затихает в моих руках. Тело девушки сдалось, но её разум пытается противиться внушению, однако так же бессилен это сделать, как оно — вырваться из моих объятий. Мне достаточно легчайшего усилия воли, чтобы без следа смять выставленную им слабую преграду, не ощутив ни малейшего сопротивления с её стороны. С наслаждением чувствую, как обречённо трепещет и бьётся беззащитный мозг Анны, так же, как минуту назад билось её тело, не желая смириться и попасть под мою власть. Напрасные старания. Ухмыляюсь. Ты можешь взывать к своему безжалостному Богу сколько угодно, Анна, он не поможет тебе так же, как не помогает никому. Мольбы к нему имеют тот же смысл, что и обращения к бездушному каменному истукану. Веки девушки, нервически затрепетав, словно крылья пойманной бабочки, под воздействием моего взгляда, успокаиваются, её лицо цепенеет. Я смотрю в расширившиеся, застывшие зрачки её глаз и отдаю ментальный приказ бросить все попытки противления, подчинить разум телу, покориться его желаниям и с наслаждением отдаться неизбежному. Дело сделано, и теперь красавица покорно покоится в моих руках, и не думая больше выламываться, биться и трепыхаться. Её тело и душа всецело в моей власти… О сладостный миг, наконец-то ты настал, и восхитительная трансильванская роза — моя! Полностью и всецело моя! Наконец-то я завладел тобой, Анна, и сейчас испытаю вожделенное наслаждение, о котором так долго мечтал… Дьявол! Окидывая восхищённым взглядом свою прекрасную добычу, я ощущаю внутреннюю дрожь от предвкушения, чего прежде не испытывал ни с одной женщиной… Ты подарила мне ещё один новый опыт, Анна… Я никогда не забуду эту ночь, зная, какой неописуемой пряной сладостью она будет наполнена… Мы получим в объятиях друг друга невыразимое наслаждение… — Наконец мы вместе, Анна! Наконец ты моя! — страстно прижимаю я к себе желанную красавицу, которую так давно жаждал, вдыхая её охмеляющий аромат. — И ничто нам не помешает… — Отпусти меня… — отвечает она слабым голосом, тяжело дыша, больше не пытаясь противиться. — О, нет! Нет, Анна! — пылко восклицаю я. — Отпустить?! Когда мне наконец-то удалось заполучить тебя, моя прекрасная роза! Ни за что! Даже за мировой трон! Крепче сжав её в объятиях, охваченный ярой страстью я впервые приникаю к алым лепесткам трансильванской розы — устам прекрасной воительницы, пробуя их на вкус, удовлетворяя давно томящее меня желание. Они нежны и пьяняще душисты цветочным ароматом, как им и подобает… По телу Анны прокатывается дрожь. И это не дрожь отвращения, она сладостна… Последняя преграда сломлена, и я чувствую, как её телом овладевает желание… Губы красавицы не отвечают на мой упивающийся поцелуй, но покорно размыкаются под моими, и я алчно проникаю языком в её жаркий, ароматный рот, выпивая её горячее дыхание, входя в него, как победитель в завоёванную твердыню, чувствуя по её сладкому трепету, что ей это отнюдь не неприятно, и начинаю познавать его им, упоённо скользя по её языку, захватывая его сплетением ласкающих поглаживаний… Дьявол… Как же она умопомрачительно сладка… Ни одна женщина не была мне так вкусна… Всласть упившись этим наслаждением, я заставляю себя оторваться от её губ и посмотреть ей в лицо. Влажно блистающие глаза Анны, по плечам и груди которой разметались её великолепные волосы, полузакрыты трепещущими веками с длинными, изогнутыми луками ресницами, щёки окрашены нежным стыдливым румянцем, сочные, чуть приоткрытые губы ярко пылают гранатом, являя зёрна её белоснежных зубов, а бешеный стук её сердца заглушает собой её учащённое, шумное дыхание, наполняя собой комнату. Чудная картина… Улыбаюсь, любуясь своей вожделенной добычей. Воистину, ты прекраснейшая и редчайшая из жемчужин, Анна… И ни одна из тех, кто ранее обратил на себя моё внимание и пробудил во мне страсть, не была мне так желанна, как ты… Прекрасная цыганская амазонка пополнит мой гарем. Однако не сейчас. С этим успеется. Мне нравится иметь в стане врагов такую противницу и не хочется терять это остро-сладкое, это возбуждающе-уникальное удовольствие. С её обращением некуда спешить, и я не буду торопиться с ним, но однажды она обязательно займёт место одной из моих вечных невест, никогда не станущих жёнами, и навсегда останется со мной, обретя вечную молодость. Немногие женщины вообще и красавицы в особенности были бы способны отказаться заплатить цену превращения в вампира за избавление от ужаса старости (некоторым женщинам не так страшна смерть, как уничтожающая красоту старость, и в этом они достойны восхищения и превознесения), даже если бы им предложил это, став их повелителем, не я, сын Дьявола, потомственный аристократ, граф Владислав Дракула, чья человеческая наружность безотказно встречает благосклонность у представительниц прекрасного пола, а мой несчастный, обладающий отталкивающей внешностью, но зато исполнительный и верный безродный слуга-урод Игор. Да, Анна, ты сильная и красивая, и когда-то непременно станешь моей подругой, разделив со мной неподверженность разрушающему воздействию времени и бессмертие. Ты достойна этого как никто другой и предназначена именно для меня, а не для кого-то другого. Я избрал тебя и ты будешь моей сейчас и в будущем. С улыбкой гадаю, каким цветом будут загораться вампирские глаза цыганской принцессы. В своё время я это узнаю, а пока что это останется тайной. Сейчас мне пора заняться делом по упоительности с которым мало что может сравниться — сорвать цветок невинности у давно созревшей для этого редкой трансильванской красавицы, уверяющей и убеждающей себя, что ненавидит меня всем сердцем, и ещё сильнее возбуждающей меня своей враждебностью и вызовом мне… — Нравятся мои объятия, мои ласки? — ещё крепче прижав к себе мою прекрасную противницу, древним змием шепчу я ей в ушко, затекая языком в его раковину, облизывая его и посасывая нежнейшую, бархатистую мочку, чувствуя, как её тело дрожит в моих руках отнюдь не от страха или отвержения. — Ведь несмотря на всю твою ненависть ко мне ты хочешь меня… Признай это… Однако даже находясь под воздействием моей воли и моим ментальным контролем, отданная во власть желаний своего тела, трансильванская роза не желает признаваться в них, но я настаиваю, понуждая её произнести то, что я и так знаю, то, что очевидно. — Сознайся, моя горячая, моя дерзкая Анна… Хочешь меня, своего врага, того, кого, как ты утверждаешь, ты столь ненавидишь? — целую я лебединую шею красавицы, гладя сквозь ткань ночной сорочки её трепещущее тело, чувственно изгибающееся в моих руках пластичными ветками опьяняющей лозы, чувствуя, как меня неистово лижет меж бёдер своими языками пламя похоти, заставляя член содрогаться от ярой пульсации в нём зажжённой страстью крови. Влекущие к себе губы шумно дышащей, постанывающей под моими ласками девушки дрогнули, но не ответили мне. Осыпав жадными поцелуями её нежное, словно сотканное из лепестков цветов, лицо, я приказываю ей, прерывисто дыша: — Признайся в этом и обними меня, Анна! Ответь на мои ласки! Хватит противиться своему желанию! Я знаю, что нравлюсь тебе невзирая на твою ненависть и нашу вражду, знаю, как тебе хорошо в моих объятиях… Ни с кем другим тебе не может быть так хорошо, как со мной… Ну же, Анна… — я слегка встряхиваю её за плечи. — Скажи это! — Да… да… — еле слышно роняют губы девушки, пребывающей словно в полузабытьи, одарив меня желанным ответом. С торжествующей улыбкой я закрываю ей рот страстным поцелуем, глубоко проникнув в него языком. В этот раз её губы и язык не остались безучастны, ответив на ласки моих, пусть и сделали это очень робко, едва ощутимо. Всё же это победа! И, Дьявол, как она мне сладка! Никогда не думал, что меня может столь волнующе радовать такой успех. Упиваясь красавицей, с наслаждением касаюсь её потрясающих волос. Гладя, перебираю тяжкие локоны, провожу рукой по их блестящим спиралям, а затем роняю лицо в эту скользяще рассыпающуюся роскошь, что дороже самоцветов, в жаркой густоте которой можно задохнуться. ― Ах, какие у тебя волосы, Анна… — шепчу я восхищённо, целуя упругие пряди, вдыхая их аромат. — Ни у кого из моих вечных невест нет таких великолепных волос и ни у одной женщины я прежде таких не встречал… Впрочем, ― ухмыляюсь, ― это наше родовое… Девушка издаёт тихий стон, звучащий для меня приятнейшей музыкой. Моё взбесившееся дыхание жжёт мне горло огнём… Рвано дыша, я прохожусь поцелуями по филигранной линии её подбородка. — Ты уготована мне, моя трансильванская красавица… — говорю я Анне, горячо её целуя и лаская. — Я сделаю тебя своей невестой, но прежде сделаю женщиной… Только я достоин вкусить эту изысканную сладость… Я предназначен тебе судьбой. — Нет… нет… о Боже… Я ведь… ненавижу тебя… Да… ненавижу всем сердцем… — в слабом всплеске противления неуверенным голосом тихо выстанывает цыганская принцесса, словно пытаясь убедить саму себя в том, что она говорит, при этом опровергая свои слова её пылающим телом, которое так и льнёт ко мне, противореча своей хозяйке. — Не хочу… Нет… нет… — жарко дышит она, и глубокие вдохи и выдохи колеблют её прекрасные груди, а точёные руки не хотят обнять меня. — Да! Да, моя красавица! — очерчиваю я печатями диких поцелуев линию её изящной шеи, и моё наслаждение увеличивает чувственное дрожание её белого тела. — Ты хочешь, ты хочешь, Анна… Возможно, твой разум и душа ненавидят меня или думают, что ненавидят, что более вероятно, это не столь важно, — отвечаю я принцессе, страстно её лаская, и трепет её тела распаляет меня ещё больше, усиливая мою собственную похотливую дрожь, — в любом случае я знаю, что волную твоё тело и сердце иными чувствами и желаниями, хоть ты из гордости и отвращения к подобному падению боишься и не смеешь признаться в этом самой себе. Ты можешь обмануть себя, но не меня и не своё собственное тело, Анна. Я пробудил в тебе плотское желание и чувствую это. Ты хочешь меня так же, как и все остальные женщины, — улыбаюсь я. — Но далеко не всем из них даровано счастье испытать мою страсть. Зачем же противиться самой себе, отказываясь от того, о чём ты в тайне мечтаешь? Не согласившись покинуть тебя, я оказываю тебе благо, Анна. Мы познаем в объятиях друг друга такое наслаждение, для описания которого нет слов ни в одном языке… — Я снова рьяно впиваюсь в её рот, всосав в свой её губы и язык. Чёрт, что за удовольствие! Ни с одной женщиной я не испытывал такого! — Ты ведь любишь оружие, прекрасная Анна, — с ухмылкой говорю я принцессе, скользя руками по её упоительным формам, обхватывая и сжимая их, словно леплю их сквозь ткань её ночной сорочки — и мои ладони пылают — уже немного раздражённый тем, что гордая воительница, даже тая от желания в моих объятиях, всё ещё пытается противиться себе, и в то время как её тело с наслаждением принимает мои ласки, она не хочет отбросить путы разума, всё ещё сдерживающие её, и дать себе волю — обнять меня и с равной страстью ответить на мои прикосновения и поцелуи, полностью отдавшись мне. — Мы, румыны, наследники Римской империи, потомки римлян. Они носили римские мечи — гладиусы — в ножнах — вагинах, и в твои «ножны» в эту ночь войдёт мой «меч». Они предназначены для него и ни для кого другого. Лишь он достоин этой чести. — Я снова накрываю её рот своим, ненасытно выпивая из него ещё один жаркий поцелуй. О Люцифер! Как же сладка… Словно розовый нектар… Ни одна из моих любовниц не была так возбуждающа и вкусна… Каждый поцелуй заставляет меня хотеть больше, жаждать ещё и ещё и я впиваюсь в её рот снова и снова, выпивая его, как чашу с хмельным вином… Чувствую, как ярый огонь, которым я объят меж бёдрами, взметнулся вибрирующими языками пламени по моему позвоночнику… Я хочу касаться кожи тела Анны, видеть её совершенно обнажённой и, подхватив подол её ночной сорочки, я срываю её с неё. Издав томный возглас, девушка, изогнув свой гибкий, ивовый стан, прекрасной обнажённой нимфой откидывается в моих руках, сверкая влажными бриллиантами глаз сквозь длинные полусомкнутые ресницы. Щёки гордой красавицы, которую я заставил подчиниться нежеланным ей желаниям её тела, пламенеют от девичьего стыда тёмно-розовыми лепестками, и это служит пряной приправой к моему изысканному наслаждению… Не скрываемое более тканью сорочки тело воинственной трансильванской розы, отданное во власть похоти её покорившемся страсти разумом, предстаёт передо мной во всей своей красоте, являя мне свои восхитительные прелести, не сокрытые даже тончайшим газовым покровом. Моё дыхание на миг перехватывается восторгом. Восхищённым взором я обтекаю его очертания и формы. Просто великолепна! Настоящее сокровище… Ещё более хороша, чем я воображал себе. Тело цыганской амазонки превзошло своим женственным совершенством все мои ожидания. ― Как же ты хороша… как желанна, Анна… Моя Анна… — шепчу я упоённо, касаясь рукой горячей и нежной кожи, что много приятнее дорогого шёлка… Накрытый огненным валом умопомрачающей страсти я, гладя красавицу, пустив свои жадные руки по изящным изгибам и женственным формам, покрываю её лицо и тело, обжигающее мои губы и ладони своим жаром, алчными поцелуями. Содрогаясь под моими ненасытными лобзаниями и касаниями рук, словно они жгут её кожу расплавленным воском горящей у изголовья кровати свечи, девушка чувственно изгибается, а её приоткрытые, горящие ярким рубином губы роняют сладкие стоны, доводя моё возбуждение до неистовства. Каждое её чувственное содрогание, каждый вздох и стон отзываются во мне взрывом пламенной дрожи… Я пьян от страсти… Прерывистое дыхание выгнувшейся в моих руках красавицы, возносящее и опускающее белые холмы её увеличившихся от желания грудей, участившись, вздымает их ещё выше, и мне кажется, что эти сводящие с ума, доводящие до одурения женские прелести устремляются алыми бутонами своих удлинившихся сосков, венчающих купола их возвышенностей, в небо, как шпили готических соборов… Я придвигаюсь со своей вожделенной добычей к изголовью её кровати, дабы оно служило опорой её стройному стану, и располагаю её у него, прислонив к нему спиной. Объятый ярой страстью, от которой мутится сознание, а в голове летит лёгкий шум, напоминающий тихий шёпот прибоя, я, затаив дыхание, как во время священнодействия, подставляю ладонь под одну из её отяжелевших от желания, налившихся томлением, призывно колышущихся грудей, волнуемых её учащённым дыханием, — и она пламенно ложится в неё, наполняя её своей горячей, мягкой плотью, как чашу… Божественное ощущение веса податливой, шелковисто нежной, пылающей мягкости в моей руке, которое не передать словами, выстреливает молниями по моему позвоночнику, окатывая тело сонмами будоражаще-покалывающих мурашек, огненно концентрирующихся в паху, обдавая меня мощной волной бешеного пламени, бьющей лихорадочной дрожью дикой похоти. Обхватив разведёнными пальцами пламенеющие прелести Анны, я, весь во власти опьянения сладострастием, приподнимаю упругие полушария, свешивающиеся с её точёного стана, как наливные яблоки с гибкой ветки, соблазнительно покачивающиеся от её прерывистого дыхания, вызывающе топорщась бутонами сосков, и несколько раз страстно сжимаю их в ладонях, массируя, то сводя горячие перси друг к другу для «поцелуя», то разлучая, разводя их в стороны, срывая чувственные стоны с уст изгибающейся красавицы, щёки которой алеют почти столь же ярко, как и кайма её сладких губ, зовущих к пылким лобзаниям… В хмельной горячке страсти я снова и снова мну горячие и мягкие, чуть отвисшие под тяжестью налившего их вожделения груди принцессы, покорно отдавшиеся на мою волю, то сжимая, то отпуская их, чувствуя и видя, как они, ещё сильнее наливаясь жарким томлением, увеличиваются от моих ласк в размере, расширяя свои яркие ареолы. Вжав торчащие бутоны подушечками пальцев внутрь, потираю соски сладко стонущей принцессы, ощущая, как они отвечают мне, ещё больше набухая, а отпустив их, вижу, что они, выпрямившись, ещё более удлинились, топорщась своей горячей плотью. До предела налившись, соски девушки заалели на её белых персях спелыми, сочными вишнями на снегу… Не в силах удержаться, я, склонившись и вдохнув пьянящий, опаляющий жаром аромат её кожи, чуть прикусываю налившуюся страстью зрелую ягоду соска, пребывая в помутняющем сознание и помрачающем взор сладострастном тумане, чувствуя бешеные толчки крови не только в члене, но во всех жилах моего тела… Ни с одной женщиной прежде я не испытывал такого мощного возбуждения, которое взорвала во мне трансильванская роза… С припухших от моих страстных поцелуев, алых губ красавицы слетает томное «а-а-а-ах…» О, Анна, ты станешь самой прекрасной, самой желанной жемчужиной, украсившей собой сияющий венец моих многочисленных побед... Моя прекрасная противница хочет меня так же, как и все другие женщины. Её плотью, её волей всецело владеет желание, даже если её подавленная им душа противится ему и помрачённый им разум бессильно протестует, и она не слышит их голоса. Так устроено Богом и природой, отдающими женские тела во власть мужчин, заставляющими женщин стремиться к ним, жаждать их объятий и ласк, соединения с ними даже вопреки их благополучию, вопреки им самим… И пока существует этот мир, ничто и никогда не сможет изменить это. Я опускаю Анну на постель. Её восхитительные волосы, скользнув тяжёлым потоком жарких локонов по изголовью кровати, блестящей волной накрывают подушки. Прекрасное, совершенно обнажённое женское тело лежит подо мной, готовое подарить мне наслаждение, в сравнении с которым кровь новорождённых младенцев ― ничто. Это чудо природы, созданное для нашей услады и за что нельзя не быть благодарным Богу, использовавшему, по утверждению авраамических религий, для этого одно из наших рёбер. Улыбаюсь. Ради такого творения не жалко пожертвовать и парочкой. Анна дивно хороша, являя собой воплощённый гимн женственной красоте. Восхищённый, взглядом знатока и тонкого ценителя я скольжу по утончённым линиям, по сводящим с ума формам и изгибам и знаю, что мои глаза горят от желания, как костры, разжигаемые в горах чабанами, пасущими на их изумрудных склонах тучные стада белорунных овец. Атлетически не развитое, несмотря на её воинственность, женственное тело принцессы кажется очень хрупким в своём изяществе, но я знаю, как может быть обманчиво такое впечатление. Знаю, как сильна и вынослива эта девушка. Сильна и вынослива как настоящий воин, могущая быть достойной противницей человеку, но не мне. На вид слабая, она подобна тонкой шёлковой нити, обладающей прочностью сделанной из стали, которую человеческие руки не могут разорвать, и даже у меня это требует усилия. И эти точёные, нежные руки, словно руки фарфоровой статуэтки, у которых, кажется, отсутствуют мышцы, способны не только удержать оружие, но и нанести им меткий, точно рассчитанный удар… Смертельный удар… Гибкая, как водный поток, тончайшая талия стройного стана этой изящной амазонки, отягчённого холмами волнующихся сахарных персей, плавно ведя свой нежный контур, перетекает в округлый изгиб искусительно выпуклых, женственных бёдер, покоясь на них, как на постаменте, так что формы красавицы напоминают своими очертаниями греческую амфору. Игриво свернувшийся жёсткими волосиками, очаровательный завиток на лобке так и манит поскорее проникнуть меж бёдер и открыть хранящиеся там тайны, став тем, кто будет посвящён в них. Линия, разделяющая стройные ножки девушки, образуя угол у бугорка Венеры, обхватывая его и расходясь лучами к округлым бёдрам, рисует подобие чаши, словно указывая этим на сокровенную «чашу» женского тела, содержащуюся у него внутри. И в эту благословенную ночь я наполню твою своей ярой, своей кипящей страстью, Анна… Я знаю, что она давно томится и изнемогает по мне и, наконец, получит то, чего жаждет… Даже если твой разум этого не желает, твоё тело испытает то, что оно хочет, в обход него… В моих артериях и венах бурлит не воспламенённая желанием кровь, но огонь… Лихорадочно сбросив с себя прочь всё, покрывающее моё тело, мешая соединению с красавицей, я, так же, как и Анна, совершенно обнажённый, обхватив её стан, прижимаю её к себе. По моему телу, ощущающему всей поверхностью кожи пламенное и нежное тело красавицы, проносится ураган дрожи, вал за валом обдавая меня палящим жаром, а в прижавшемся к бедру девушки члене — настоящий сладострастный пожар, лижущий пах языками пламени, прожигая меня тучами огненных стрел… О чёрт… Выпив с опаляющих губ Анны несколько рьяных поцелуев, глубоко погружаясь ей в рот языком, и распалив этим свою жажду ещё сильнее, я целую и облизываю её белое тело, как карамель, скользя по нему ладонями. И стонущая девушка выгибает свой стройный стан натянутой струной… Как же она горяча! Сам огонь! Её пылающая нежная кожа словно стекает горячим шёлком по моей, едва не опаляя мои ласкающие ладони, всё моё тело... Снова и снова прохожусь я ненасытными ласками по упоительным формам, сжимая в руках то налившиеся желанием трепещущие груди, то упругие женственные ягодицы… Дьявол! Чёрт! Как же хорошо… Как же чертовски хорошо… Ни с одной любовницей мне не было так великолепно… Самая свежая, самая сладкая кровь, самое большое могущество, самая беспредельная власть не доставляют такого острого наслаждения, не погружают в такое захватывающее дух блаженство… Больше не отрицая в себе того, что она вожделеет, Анна, полностью отдавшись своему желанию, наконец обнимает меня, стонет и чувственно изгибается в моих руках, отвечая на мои ласки и поцелуи — сначала не смело, но затем всё увереннее, всё более страстно… О Дьявол, наконец я получил это! Впитывая в себя столь давно желанную воинственную красавицу-врага, поглощая её, растворяя её в себе, сам я растворяюсь в упоительнейшем наслаждении. Мой разум плывёт по несказанным просторам острейшего удовольствия. Люцифер! Как же адски хорошо… Я вновь и вновь массирую отягчённые желанием, налившиеся груди трансильванской амазонки, не в силах насытиться ими, сминая и потирая их набухшие, горящие соски, упруго топорщащиеся своими крупными, торчащими бутонами, покручивая их подушечками пальцев, играя с ними губами и языком, поочерёдно засасывая и слегка покусывая их. Из уст извивающейся красавицы непрекращающимся потоком льются пламенные стоны. — Ну, как… Анна… всё ещё хочешь… чтобы я оставил тебя? — учащённо дыша, лукаво спрашиваю я у словно находящейся в сладострастном полузабытьи девушки, сжимая её мягкие, горячие груди. Тяжкий полувздох-полустон: — Не-е-е-ет… — Скажи, что тебе хорошо со мной, Анна… — упиваясь моей трансильванской розой, пламенно выдыхаю я ей в рот, в очередной раз с трудом выпустив её сладкие губы из плена своих. — Мне… хорошо… с тобой… — со стоном отвечает она будто в бреду, обнимая меня, скользя ладонями своих изящных рук по моему пылающему телу в ответных ласках. — Скажи, что ты хотела этого… мечтала об этом… мечтала о нашей близости, моя красавица, что ты желала меня так же, как желал тебя я… — жарко шепчу я, покрывая поцелуями её горящее румянцем, нежное лицо. Горячие стоны: — Да… да… да… — Назови меня по имени, моя прекрасная… — Влад… Удовлетворённый, я снова и снова страстно целую принцессу. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — осведомляюсь я у неё, выскользнув языком из её сочного рта, в то время как мои руки ни на миг не прекращают ласкать её белое тело. — Возьми меня… а-а-а-ах… — опаляюще выдыхает она. Добившись от своей прекрасной противницы желанных слов, а значит, своего полного и безоговорочного триумфа, я с удовлетворённой улыбкой запечатываю её уста очередным глубоким поцелуем. Очертив мягкую волну животика девушки, чуть приподнимающуюся нежным возвышением меж её женственных бёдер, теку ладонью, обдаваемой жаром её тела, дальше вниз по шёлковой коже, по волосикам, покрывающим курчавой растительностью холм Венеры, и, охваченный предвкушающей дрожью, проникаю ей между ног, впервые коснувшись её нежнейших, её сокровеннейших мест… Анна всё мокрая, и мои пальцы, пробираясь по пылающим складочкам, прикрывающим вход в её пышущее жаром девственное лоно, раздвигают трепетные губки и забираются вглубь горячей, скользкой гладкости, погружаясь в неё, как в мякоть плода, щедро увлажнившись его соком… «О как сильна твоя ненависть ко мне, прекрасная Анна, что ты так течёшь!» — думаю я с ухмылкой. Женственная амазонка дрожит и стонет, подвсхлипывая и подъёрзывая на постели. Я знаю, я почти вижу, как её охваченная томлением плоть, исходя желанием, сладко-ноюще скручивает ей им живот, ощущая гладящими её промежность пальцами, как ритмично поджимаются, пульсируя тягостной похотью, её мышцы, до краёв наполняя в ней источники страсти, выделяющие влагу жаждущего соития женского тела, источая густой, пряный, одуряющий женский запах, пропитывающий пространство вокруг её лона, пропитывающий постель и всю её спальню, повисая в воздухе, пропитывающий мою кожу, заставляя мои ноздри хищно раздуваться… Мой разум совершенно мутится, и я едва удерживаюсь от того, чтобы в раже похотливого исступления не накинуться на девушку, как голодный дикий зверь… При острых обстоятельствах весь лоск цивилизации, требующей для своего возникновения и развития тысячелетий, как по мановению волшебной палочки слетает с нас в мгновение ока и власть захватывают древние первобытные инстинкты самца. Подхватив у ягодиц точёные ножки принцессы, я раздвигаю их в стороны, открывая своему давно предвкушающему и жаждущему этого зрелища взору самые потаённые сокровища и красоты прекрасного женского тела, которое создано для наслаждения и которое всё — сплошное наслаждение… Покорившаяся желанию Анна издаёт обрывающийся стон. Под воздействием побеждённого похотью, но всё же не полностью смирившегося под её властью разума, во вспышке противления вдруг попытавшегося вернуть контроль над её телом, её разведённые ножки судорожно дёрнулись в неуверенной попытке соединиться, но я воспрепятствовал этому. И тяжело дышащая, полыхающая жаром принцесса, стыдливо рдея пурпуром ланит, остаётся в нужном мне положении, позволяя мне рассмотреть и исследовать все находящиеся между её ног секреты. Широко раздвинутые, её сахарные ножки, как и всё её тело, чуть дрожат от возбуждения и стыда. Я же могу сполна насладиться представшей мне сладостной картиной, заставляющей исходить слюной, едва успевая её сглатывать, а член содрогаться и вибрировать от дикой пульсации крови. Обильно увлажнённые смазкой, блистающей капельками на курчавых волосиках, тёмные лепестки кожи, будто створки раковины прикрывающие вход в томящееся по моему члену влагалище Анны, сочащееся любострастной влагой, источая запах готового к совокуплению женского тела, набухли, напитавшись желанием, и чуть разошлись в стороны, приоткрыв блестящую ярко-розовую плоть, словно сочную мякоть вожделенного плода. Над входом в лоно принцессы ярко горит, чуть подёргиваясь от возбуждения, выдвинувшийся из-под защиты капюшона кожи, налившийся сладострастием бугорок острого женского наслаждения — клитор, крошечный собрат члена. У Анны он, как и подобает воинственной деве, крупнее, чем у большинства женщин, что я знал. Дьявол, просто очаровательно... Улыбаюсь. Я узнал все твои секреты, прекрасная трансильванская роза, а скоро познаю тебя всю, до самого дна… Кончиками пальцев я касаюсь нежности между ног девушки, и с её губ тяжко падает горячий стон, а едва вновь ощутившее здесь мою руку тело, дёрнувшись, как от разряда тока, качнуло бёдрами, подавшись навстречу моему ласкающему прикосновению, словно изголодалось по нему… Впрочем, улыбаюсь, так оно и есть. Поласкав и поиграв с увлажнёнными женским соком складочками и лепестками кожи, потирая их и теребя, проникая пальцами в горячую скользкость ярко-розового преддверия влагалища, слушая стоны дёргающейся принцессы, подъёрзывающей бёдрами, чувствуя, как трепещет от ожидания, похотливо поджимаясь, её девственное лоно, прокатывая по её телу пламенную дрожь томления, я раздвигаю её набухшие, мокрые половые губки в стороны, и истекающая смазкой вульва громко дышащей девушки раскрывается подобно чашечке цветка, являя мне своё ждущее, горящее нутро, чуть выпячивая трогательно подрагивающую, блестящую плоть, словно предлагающую себя и зовущую член поскорее войти в неё и заполнить собой её одиночество. Я знаю, что лоно Анны стонет от желания. Переполненное им, оно выпускает очередную густую, тягучую струйку, и, выбежав из сочащейся женской влагой соития розовой дырочки прозрачной слезой, она повисает капельками на волосиках окружающих её нежных тканей, как роса на лепестках розы… Дьявол! Весь охваченный огнём, словно взметнувшийся языками пламени до самых небес факел сладострастия, я полыхаю так, что больше не в силах откладывать своё удовлетворение ни на мгновение дольше. Раздвинув ноги Анны ещё шире и устроившись меж них, я, взяв в руку член, как жезл любви, вены на котором уже едва не лопаются от напряжения, направляю его в цель, коснувшись навершием мягких, увлажнённых женским соком тканей, ведущих в сочное лоно красавицы — и это прикосновение бьёт по мне более сильным разрядом чувственности, чем сделал бы ток электрической машины доброго доктора. Дрожащая девушка, дёрнув бёдрами, как от удара, издаёт громкий возглас похотливого изнеможения, звук которого гасят драпировки в её спальне. Дрожа от страсти, ощущения членом влажной плоти между ног Анны и нетерпения, я чувствую пахом и бёдрами овевающий их жар, которым омывается тело принцессы. Открывшийся в её девственном лоне пламенный источник плотского вожделения, которое я пробуждаю в её теле, от прикосновения моего члена истекает смазкой ещё обильнее, и головка увлажняется её горячей струйкой. «Ножны» моей прекрасной противницы давно готовы к моему «мечу», её вагина жаждет моего «гладиуса»… Мы объяты с ней оба пламенем жаждущих соединения тел… — О, Анна… — пламенно выдыхаю я. Прижав навершие к влажному преддверию между раскрывшимися губками, ждущими гостя, я, надавив им на него, стремясь ввести его во влагалище принцессы, наталкиваюсь на сладостную препону, заграждающую путь в лоно девственниц, препятствие, преодоление которого служит дополнительным острым удовольствием для завоевателя. Быть первооткрывателем, первым вошедшим в «пещеру божественного лотоса», — как эта часть женского тела именуется в восточных трактатах, посвящённых искусству любви, — девственной красавицы особенно, непередаваемо жгуче сладко. Нажав сильнее, я заставляю «завесу невинности» раздёрнуться под натиском страстного вторжения, пропустив внутрь яро стремящийся войти туда член, и проникаю в источающую жар и женский сок соития пламенную дырочку, надев на головку её скользкие края, заставив их растянуться и, обхватив, укрыть её своей горячей гладкостью. Трепеща, девушка, вся изогнувшись, вскрикивает, и я заглушаю её вскрик поцелуем. По выражению её лица я вижу, что, если она и испытала боль, то она тут же прошла, и причиной её вскрика скорее была бурная чувственная реакция на первый опыт проникновения члена в её тело. Продолжая это сладостнейшее вторжение, я не рвусь победно вперёд, входя во впервые познавшее член влагалище трансильванской розы осторожно, неторопливо вводя свой «любовный жезл» глубже, погружаясь им в её лоно, заполняя его им, чувствуя, как упругие стенки, обильно покрытые смазкой, объяв мой «гладиус», укутывают его своей пламенной нежностью. Я скольжу в головокружительно туго свившихся вокруг меня горячих тканях, вставив член в «футляр», сотканный для него природой из нежнейших, но крепко обхватывающих покровов, ласкающих его собой. Наконец жаждущие соединения мой «меч» и «ножны» Анны встретились… — О-о-о-о… — не сдерживаю я выражения в голос пробивающего насквозь наслаждения. Вложив свой член в сочное влагалище принцессы, войдя им в него до упора, начинаю двигаться в истекающей смазкой, скользкой пламенности моей прекрасной противницы, впервые познавшей мужчину, туго обхватившей меня собой. Каждый толчок, вызывающий тихий чмокающий звук, — упоение… Ах, какая сочная… Горячие ткани, мягкие, как вода, плотно обхватывают мой налитой страстью член, упруго поддаваясь под его проникновениями. Скользя в лоне Анны, божественно крепко сжимающем меня своей жаркой и сочной гладкостью, я теряю голову, она в прямом смысле слегка идёт кругом… Изгибания моих бёдер, ритмично двигающих мой «гладиус» в вагине прекрасной воительницы, натягивают и сминают окружающие её преддверие губки, теребя горящий, возбуждённый клитор цыганской амазонки, стонущей и выгибающейся подо мной. Я касаюсь пальцами набухшего влажного розового бутончика, умело его потираю и чуть сдавливаю, массируя. Это заставляет мою страстную розу чувственно вскрикивать, и я гашу её сладкие возгласы дикими поцелуями, выпивая её горячее дыхание и стоны, столь же глубоко входя языком в её ароматный, полный нектара рот, как я вхожу членом в её подхлюпывающее своим соком лоно. О, Люцифер! Я вобрал, впитал, поглотил тебя, моя сочная, растворил в себе… Ты вся моя, всецело моя… Ты принадлежишь мне! Двигаясь, забрасываю её стройные ноги себе на талию, и Анна обхватывает меня ими, обвиваясь вокруг моего тела гибкой огненной лианой. — Анна… Моя Анна… — страстно выдыхаю я, чувствуя, как пламенно моё дыхание, перед тем как снова запечатать ей рот глубоким поцелуем. — Моя… Наконец… Моя… Дьявол! Как же сладка мне эта победа! Наверное, я бы не испытал столь же сильное чувство, даже взойдя на мировой трон. Ты подарила мне сладчайшую из ночей, моя великолепная трансильванская роза… Обладая моей прекрасной противницей, я достаю до дна её «чаши». Каждый толчок моего безудержного члена в её сочное лоно «целует» головкой матку принцессы, заставляя её своими «поцелуями» чуть сдвигаться назад… Мои проникновения становятся энергичнее. Я не в силах удержать стремительное движение своих бёдер. Спальню Анны наполняют громкие, смачные шлепки плоти о плоть. Тело девушки, сотрясаемое частыми, быстрыми и сильными погружениями в него моего члена, заставляет её налившиеся груди трястись в том же темпе, высоко подпрыгивая и ударяясь друг о друга.  Пребывая в своём теле, я словно отделился от него, находясь и в нём, и в то же время будто бы вне него, рядом с ним, ибо тому всеобъемлющему, захватывающему дух упоению, заставляющему взор терять его остроту и видеть окружающее размытым, как в помрачении сознания, которое я испытываю, не хватает в нём места… Так оно и есть: моё сознание помрачено наслаждением. Я не знаю, сколько времени я, сосредоточенно трудясь, занят приятнейшей на свете работой, яро вонзая «любовное оружие» в тело моей сладко стонущей, чувственно выгибающейся прекрасной противницы, которую я, потеряв ощущение его течения, так сладостно имею, украв её невинность. Время словно остановилось в переживаемом мной хмельном удовольствии. Бросив взгляд в окно, я сквозь поволоку в нём различаю изменение в расположении звёзд и луны и определяю, что она была довольно продолжительной. Я стараюсь растянуть наслаждение на как можно дольше, но каждое движение члена в плотно обхватывающей его, горячей сочности между белых ног цыганской принцессы неизбежно приближает меня к достижению его вершины. И как бы я ни старался оттянуть наступление пика наслаждения, сладострастное напряжение нарастает во мне с каждым мигом, требуя разрешения. Ещё несколько десятков завершающих рьяных вхождений, и словно с отвесной скалы я срываюсь в штопор финала, извергая свою достигшую высшей степени осуществления, удовлетворённую страсть в приявший меня сладостный сосуд, до краёв наполняя его своим семенем, слыша женский вскрик, который ни с чем не спутаешь, и ощущая частые сокращения обнимающего мой член горячего лона. Содрогающаяся в сладких судорогах оргазма словно под ударами тока Анна извивается подо мной, в то время как перед моими глазами бешено вертятся галактики из мириадов звёзд, вспыхивая разноцветьем ослепительных сполохов. Упоительнейше кончив, до последней капли жарко излив в красавицу так давно томившее меня желание, я, переведя дух после того как извлёк мой трудолюбивый «гладиус» из её «ножен», ощущая приятную расслабленность и затуманенность сознания, на несколько мгновений блаженно прикрываю глаза. О, да… Ни одна женщина не доставила мне такого яркого наслаждения, которое я получил с моей прекрасной противницей. Также испытавшая плотский экстаз, выбрасывающий на райские берега, утомлённая воинственная красавица, оказавшаяся столь пламенной, столь превосходной любовницей (она непременно станет моей невестой!), бессильно откинувшись, недвижно лежит на подушках. Лишь её перси соблазнительно колышутся, то вздымаемые, то опускаемые её неровным дыханием. Я не в силах удержаться от того, чтобы не зарыться в них, а затем вновь очертить губами и языком эти упоительные женские сокровища, засосав сладкие, мягко колыхающиеся белые купола. — Разве это не чудесно, моя красавица? — поцеловав принцессу, шепчу я ей, нежно гладя её по её великолепным волосам. — Если бы я был человеком, после ночи со мной тебе грозило бы ужасное последствие нежеланной беременности, но я вампир, и близость со мной не приведёт к зарождению в тебе новой жизни. В нашем наслаждении друг другом только наслаждение. Никакой опасности для твоего тела, как было бы, если бы тобой овладел человек. Только чистое, ничем не омрачаемое наслаждение. Что может быть замечательней? — улыбаюсь я с приятным чувством выполненного долга. — Это ли не проявление благословенного и благословляющего перста небес? — смеюсь. Достигнув желанного, сполна удовлетворённый, я заставляю себя отстраниться от прекрасной амазонки, хоть мне хотелось бы не выпускать её из объятий, и возвращаю на своё тело сброшенные с него предметы одежды и обувь, в то время как она с потупленным взором стыдливо натягивает на себя одеяло, не проронив в ответ ни слова, видимо потрясённая и подавленная произошедшим. — Посмотри мне в глаза, Анна! — одевшись, приказываю я ей, сев рядом и склонившись над ней. Всё ещё находящаяся под воздействием моей воли девушка, а вернее, уже женщина послушно выполняет моё повеление, устремив растерянный взгляд в мои глаза. Я мягко касаюсь кончиками пальцев её висков, вновь погрузившись глазами в её глаза: — Ты забудешь то, что произошло между нами в эту ночь, словно ничего не было. Те отпечатки, что она всё же оставит в твоём сознании, которое сейчас погрузится в крепкий сон, после твоего пробуждения превратятся в неясные обрывки смутного сновидения, в тень, которая тотчас же развеется без следа, — повелеваю я её разуму. — А теперь спи, моя красавица, моя прекрасная трансильванская роза, я сполна насладился тобой… Веки Анны мгновенно тяжелеют, и спустя несколько мгновений она проваливается в глубокий сон без сновидений. Я надеваю (стараясь делать это как можно более осторожно) на спящую девушку её невесомую, воздушную ночную сорочку, смеясь над тем, как я выгляжу в роли «камеристки», занятой подопечной. Приведя смятую постель в полный порядок, я укладываю в неё спокойно почивающую принцессу. Меня дьявольски обуревает желание довершить пир плоти, испив «рубинового вина» из её лебединой шейки, но я воздерживаюсь от этого, не желая истощать её (ей ведь нужны силы, чтобы бороться со мной, улыбаюсь) и оставлять отметину на её коже. Мне пора покинуть замок Валериусов. Летние ночи коротки, и с каждым мгновением приближается рассвет, а мои вечные невесты, которым не суждено стать жёнами, уже наверняка ищут меня повсюду. Если бы они застали меня в постели с Анной, я бы не избежал семейных неурядиц и разлада домашнего уклада. Избранные мной спутницы моей вечности точно закатили бы мне бурный скандал с воплями, визгами, упрёками, сценами с закатыванием глаз и воздеванием рук, завываниями и взываниями к Сатане, превратившись в неукротимых мегер, совершенно подобные в этом отношении человеческим женщинам, в своём праведном негодовании презрев страх передо мной, и, возможно, даже решили бы предпринять какое-то безрассудство, дабы отомстить грешному главе дома. Представив себе эту более чем раздражающую картину и абсолютно ненужные мне последствия досадливо морщусь. Даже приятное обладание нечистым мини-гаремом, не отнимающее свободы и не связывающее никакими путами, всё же тоже порой может быть обременительным. Что ж, почти всё имеет две стороны и свою цену, думаю я с философической улыбкой, и моё вампирическое семейное гнёздышко не исключение. Время вылететь в ночь из спальни моей прекрасной противницы, где я столь сладостно удовлетворил, наконец, давно снедавшее меня желание, осуществление которого превзошло все мои ожидания, но я не в силах оставить её, не украв на прощание ещё один поцелуй с её пьянящих губ. Склонившись к пребывающей в блаженном сне чарующей и ароматной трансильванской розе, я нежно касаюсь их своими, выпив последний сладкий поцелуй с благоуханных лепестков. Последний, но лишь для этой ночи… Я ещё не раз поцелую тебя, Анна, моя страстная воительница… И не только… Соскочив с подоконника раскрытого окна в летнюю ночь, я принимаю свою демоническую форму, закрываю его, через отворённую створку взглядом запираю его защёлки и прикрываю её, вернув его в тот вид, в котором оно меня встретило, не оставив никакого следа своего посещения, а затем взмываю в вышину. Моё дражайшее семейное трио встречается мне над мельницей. Оставив своих товарок позади, Алира в нетерпеливом порыве бросается мне навстречу. — Где это вы были, Хозяин??? — недовольно восклицает она, окидывая меня раздосадованным взглядом пылающих фиалковых глаз. — Мы вас всюду искали и нигде не могли найти! Чертовски аппетитная и страстная, яркая огненноволосая красотка с соответствующим цвету её локонов темпераментом очевидно что-то заподозрила своим ревнивым чутьём. Она привязана к двум другим — Вероне и Маришке, — испытывая к ним нечто вроде сестринского чувства, как и они к ней, но для меня не тайна, что это никак не мешает ей желать лишиться их общества в её мечте стать для меня единственной, вопреки тому, что я совершенно не склонен к моногамии, а значит, к налаганию на себя рамок и ограничений в отношении прекрасного пола, что мне естественно претит. Полигамные восточные обычаи в амурных делах мне гораздо ближе европейских, ибо они не противоречат мужской природе, а следуют ей. — Много будешь знать — скоро состаришься, Алира, — улыбаясь, отвечаю я своей пламенной сладкой ревнивице и взрываюсь хохотом, к которому присоединяется смех двух других моих подруг. Позабавив меня немым возмущённым сверканием горящих фиолетовых глаз, раздражённой гримасой, отворотом в сторону и тихим злобным шипением чего-то себе под нос в ответ на мою остроумную шутку, она удовлетворяется этим выражением своего негодования, не смея настаивать на ответе на её вопрос и тем более поднимать свару в святом семействе из-за моей вероятной неверности, зная, что повелителя лучше не выводить из себя, особенно, когда это испортит его превосходное расположение духа. — Нам пора возвращаться, до дома не так близко, — бросив тревожный взгляд на восток, где небо начинает светлеть, а звёзды блекнуть, благоразумно замечает пылкая, но при этом рассудительная и здравомыслящая жгучая брюнетка Верона на правах старшей невесты, главная в моём камерном гареме, наставница, руководительница, а порой и начальница младших. — Но я хочу ещё погулять, — морщит носик моя юная обольстительница, шаловливая чаровница, в которой так много детского, обворожительная малышка Маришка, любящая играть с жертвами. — Ведь мы несколько ночей не вылетали с сёстрами из-за проливных дождей. Мы успеем вернуться до восхода солнца. Пожалуйста, Хозяин… — моляще складывает она нежные руки. — Нет, Маришка, — отвечаю я, и белокурая проказница очаровательно хмурится и недовольно надувает розовые губки. — Верона права, эта ночь на излёте и скоро сорвёт с неба свой тёмный покров, но она не последняя, и у тебя в запасе остаётся ещё целая вечность ночей для прогулок и забав, — смеюсь я, пребывая в отличнейшем настроении. — Сейчас нам действительно пора домой. Проверим, что там поделывает наш добрейший доктор. Уверен, что в эту ночь они с Игором не прохлаждались без дела, снова посетили с карликами одно из кладбищ, нарыли свежих трупов, — я не могу не перебить самого себя смехом из-за моего потешного оксюморона, — и натащили сего сомнительного добра в замок. Очень надеюсь, что из этого в конце концов всё же будет какой-то толк и Виктор в самом деле продемонстрирует мне гордо обещанный им сокрушительный триумф науки над Богом. Домой, мои дорогие! Я беру курс к одному из моих замков, который холопы стали называть замком Франкенштейна по фамилии доброго доктора Виктора, после того как он в нём обосновался, приняв моё предложение предоставить ему возможность проводить его кощунственные и преступные опыты, что он не мог осуществить без меня, и где я оборудовал ему лабораторию по последнему слову науки и техники, которой мог позавидовать любой университет, прикомандировав в услужливые ассистенты моего слугу-урода Игора, руководящего двэргами, которого я в прямом смысле вытащил из петли и взял к себе на службу, в чём не прогадал, так как он оказался весьма смышлёным, быстро обучающимся, толковым и расторопным малым несмотря на его увечья, способным выполнить любую работу, какую бы я ему ни поручил, и на чью надёжность, обеспечиваемую подкреплением его благодарности за спасение более чем щедрой оплатой золотом, я вполне мог положиться (если бы не его порой весьма раздражающая, омерзительная внешность, ему бы просто цены не было). За мной неотступно следуют мои верные невесты. Несясь навстречу ветру среди россыпей тускнеющих звёзд, я блаженно улыбаюсь, вспоминая изысканный подарок, который в этот раз мне преподнесла королева-ночь. Благословенное время суток! Моя прекрасная противница, эта редчайшая драгоценность моего края, в своё время обязательно расширит собой состав моего скромного гарема. Мне ведь, как и большинству мужчин, так близки обычаи магометан в любовной сфере, а по воззрениям ислама мужчина может иметь до четырёх жён (не считая не ограничиваемого числа наложниц), в моём случае вечных невест, никогда не станущих законными супругами, смеюсь я. Да, это дело решённое: трио моих вампирических красавиц превратится в правоверный квартет. Я властен пересадить трансильванскую розу в свой личный неувядающий цветник и упиваться её ароматом и всем остальным вечно. Разве я не счастливейший из бессмертных?