A Midsummer Night’s Dream

После вечернего глянца и блеска, после смеха и вспышек камер, поместье Забини словно погрузилось в оцепенение. Когда герои вернулись с острова, под небом, разрываемым громом и резким ливнем, все потеряло свой лоск. Дождь стекал по мраморным колоннам, капал с тяжёлых гардин, капли барабанили по стеклу, как будто сама ночь оплакивала то, что произошло. В роскошной гостиной, полной шелков, золота и антиквариата, теперь царила гнетущая тишина. Словно само место затаило дыхание. Джулия сидела на резном стуле с прямой спинкой, в уголке у старинного камина. Её платье цвета шампанского потемнело от воды и крови. Волосы прилипли к щекам, а на шее ярко проступали следы, отпечатки чужих пальцев, тёмно-красные, пугающе отчётливые. Она молчала, глядя в огонь, будто пыталась в нём сжечь остатки недавнего кошмара. Тео стоял у стены, молча. Его руки дрожали. Кровь засохла на костяшках пальцев. Он пытался контролировать дыхание, но внутри всё клокотало, от ярости, бессилия, и… страха. Он видел, как она молчит, как не защищается, как не оправдывается — и от этого хотелось бежать, разрывать стены, рвать этот мир на куски. — Кто это был? — наконец, спросил Драко, ровно, но с твёрдостью в голосе. Гермиона, стоявшая рядом, накрыла руку Джулии своей, осторожно, бережно. Джулия медленно повернула к ним голову. В её взгляде не было слёз — только усталость. — Его зовут Кори… — голос был тихий, едва слышный. — Он… брат Лиама. Повисла пауза. Тео замер. Имя ударило по нему, как удар в грудь. — После миссии… той, где погиб Лиам, — продолжила она, — он… он винил меня. Следил, писал, звонил, потом начал приходить… я испугалась…Ушла. Просто исчезла. Бросила всё. Гермиона стиснула зубы, её глаза затуманились, не от жалости, а от гнева. — Почему ты никому не сказала? — спросила она. — А смысл? — горько усмехнулась Джулия. — Я не Авро́р. Я просто… бывший следователь. Без связей. Без защиты. Тео подошёл ближе. Он ничего не сказал. Только встал рядом. Молчание между ними было сильнее слов. Он смотрел на неё, и знал — больше никогда не позволит ей быть в этом одна. — Мы должны подать заявление, — сказал Драко. — Если кто-то из журналистов снял это… — начала Пэнси, повысив голос. Она была на грани истерики. — Это же катастрофа. Вы понимаете?! Фестиваль, остров, все там… если эта драка попадёт в сеть — всё, конец. Конец коллекции, конец показу, конец нашей карьере! — Пусть, — тихо сказал Тео. Пэнси повернулась к нему, в шоке. — Что значит «пусть»? Он смотрел прямо на неё. Спокойно. Жестко. — Мне всё равно. Это никогда не было бизнесом. Это… просто способ передать то, что внутри. Если всё это сгорит — я начну с нуля. Буду делать украшения. Только… Он кивнул в сторону Джулии. В комнате повисла звенящая тишина. Где-то за окном продолжал идти дождь. Тёплый, весенний. Как будто умывая землю после боли. Нотт стоял прямо, глядя в серое стекло, на капли, стекающие по поверхности, словно следы чьих-то слёз. Его пальцы всё ещё были в засохшей крови, но он не замечал. И через отражение стекла он смотрел на Джулию. Молчаливо. Долго. Так, как смотрят на картину, которую мечтали увидеть вживую, но встретили в ней не яркие краски, а выцветшее, смазанное полотно. В его голове всё происходящее раскалывалось пополам. Не так. Всё не так. Не по сценарию. Не по снам. Во снах она смеялась. Легко, звонко. Смотрела на него будто знала всю его суть. Во снах она была светлой, как утро. Ранимая, да, но не сломанная. А сейчас — в её глазах была тень. Затаённая, осторожная боль. И этот взгляд, оборванный, как у человека, уставшего защищаться. Когда Гермиона и Драко аппарировали, когда Пэнси швырнула через плечо раздражённое: «Я сваливаю отсюда. Забери свои драки с собой!» — Блейз взглянул на Тео, коротко кивнул и увёл её прочь. Дом стал тише. Гул дождя усилился, будто само небо скорбело. Девушка сидела всё там же. На стуле, как будто вросла в него. Платье помято, ткань сжата в её пальцах, ногти впивались в ладони. Не замечала. Или не хотела замечать. Тео подошёл, опустился на корточки прямо перед ней. Медленно, не делая резких движений. Протянул руку. Легко коснулся её кожи, чуть выше запястья. Тёплая, бьющаяся под подушечками пальцев, живая. — Почему бы нам не узнать друг друга получше? — сказал он мягко. — Я не говорю о любви. Не о чувствах. Я понимаю, это рано. Но… ты ведь тоже хочешь, чтобы эти сны прекратились? Он замолчал, глядя ей в глаза, в эти затуманенные, тусклые, как стекло после бури. — Может, это и правда психология? Может, нам просто нужно… пожить один день как обычные люди? Ты — в моем мире, я — в твоём. Просто день. Один. Он всё ещё гладил её руку, нежно, без давления, как будто обнажал сосуды, надеясь дотронуться не до кожи, а до чего-то глубже. До её «сейчас». Но она молчала. Даже не моргнула. Будто его не существовало. Будто она уже ушла. Ушла туда, где её давно никто не может достать. А в голове Джулии разрывались образы.   …Лиам. Она видела его снова — в бою. Его профиль в последний момент. Его ладонь, оттолкнувшую её в сторону. И вспышку — ядовито-зелёную, полыхнувшую в его грудь. Видела, как он сгорел… не в переносном, а в буквальном смысле. Тело рассыпалось в пепел, она закричала, упала на колени. Тряслись руки. Сжимала пепел, будто могла склеить обратно его сердце, его голос, его дыхание. Вокруг были тела. Её заклинания били без разбора. Всё затопила тишина. И в этой тишине она поняла: он умер за неё. С тех пор — не дом. Не Министерство. Ничего не существовало без него. Она сбежала. Сначала из Лондона, потом из страны. Италия стала пустой декорацией, где она пряталась от воспоминаний, от чужих взглядов, от себя. Работала без сна. Без отдыха. Боялась остановиться. Потому что если остановится, то начнёт болеть. Внутри. А боль — невыносима. И сейчас она сидела, ощущая прикосновение Тео, и казалось, что что-то возвращается. Не тепло. А напоминание: она всё ещё здесь. В этом теле. В этом дне. Её пальцы перестали сжимать платье. Но слёзы… так и не потекли. Тео видел всё это. Не знал, что именно она вспоминает, но чувствовал: в ней — буря, которая молчит. И впервые не хотел спасти. Не хотел утешить. Он просто хотел быть рядом. — Просто день, Джулия, — прошептал он. — Не как во сне. Как в жизни. Смотри, я — не из твоего прошлого. Я — из твоего сейчас. Она посмотрела на него. Впервые по-настоящему. И в этом взгляде не было согласия. Но и отказа — тоже. Была лишь боль. И человек, который не убежал от неё. Она молча кивнула, коротко, почти неуверенно, но Тео услышал в этом кивке согласие,  и сразу же крепко взял её за руку. Секунда, и тишину мрачного поместья Забини сменил хлопок, а затем — прохлада нового пространства. Джулия замерла.   Всё. До мелочей.   Панорамные окна в резной раме, тёмный дубовый пол с потёртостями на лакированных досках, в камине догорали алые угли, отбрасывая мягкие отблески на книжные полки. Это был тот самый дом. Не просто место, а сон. Воспоминание, затёртое, но отчётливое.   Она помнила… Тео тогда вернулся поздно. Глаза пьяные, рубашка расстёгнута, шея и грудь открыты, шаги неуверенные. Его губы были чуть влажными, в волосах ветер, а в глазах, что-то чужое и уязвимое. Она стояла в коридоре и улыбалась. Ей нравился он таким, потерянным, без маски. Алкоголь будто снимал броню с его мыслей, оголял его желания, и она чувствовала это нутром. Он шел к ней, а она, не выдержав, сделала шаг вперёд. Хватка — резкая, почти звериная, за ворот. Их губы встретились, как столкновение двух искр. Поцелуй был не просто страстью. Он был исповедью. Он был как жажда после долгой жажды. Как первый вдох воздуха после погружения. Его губы — горячие, с легким привкусом алкоголя, плотные и чувственные — смяли её рот, язык проник вглубь, дерзкий, властный. Её пальцы вцепились в его шею, волосы, одежда срывалась с тела, как шелестящее воспоминание. Один взмах — и ткань летела вниз. Он поднял её, без усилия, будто она была легче воздуха. Прижал к стене, к каменной, холодной, но сзади — портреты. Те самые портреты — предки, суровые лица, смотрящие сквозь века. Но даже они отступили, исчезли, едва их тела соединились. Он жадно целовал её шею, её ключицу, пока она не прогнулась в спине, прижимаясь к нему сильнее. Она чувствовала его возбуждение — твёрдое, обжигающее. Он что-то выдохнул, хрипло, низко, срываясь. Руки скользнули вниз, обхватили её ягодицы, сжали. И… всё оборвалось. Сон прервался. И она проснулась. Разом. В темноте. С горящим телом и пустотой между ног, с пульсацией внизу живота, будто сама жизнь оставила её на краю. Теперь, стоя в этом доме, она узнала каждый изгиб стены, каждую мелочь — шкура у камина, шторы цвета бурого золота, даже легкий аромат персикового дерева. Это не просто дежавю. Это было место из их снов.  Тео взглянул на неё. Его глаза затаились, он, кажется, понял, не он один здесь был раньше. Он видел её выражение, её взгляд, и усмехнулся, тихо, еле заметно: — Кажется, не только я видел в этих стенах что-то большее, чем просто стены, — сказал он почти шёпотом.   Он не стал ничего объяснять. Не стал разрушать магию момента словами.   Он мягко провёл её вглубь дома, открыл перед ней гостевую комнату, ту самую, где когда-то во сне она оставалась после бурной ночи.   — Душевая — там, — сказал он спокойно, кивая на стеклянную дверь. — А в шкафу есть одежда. Я попросил Пэнси кое-что подобрать. Думаю, тебе подойдёт. Он уже уходил, когда задержался в дверях, бросив через плечо: — Не бойся… здесь ты в безопасности. Даже от собственных снов. И исчез в полумраке коридора, оставив её наедине с воспоминаниями, дыханием дома и отражениями ночей, которые когда-то были лишь плодом подсознания. Девушка закрыла за собой дверь ванной и замерла. Просторная комната тонула в теплых полумраках. Черный мрамор, матовое стекло, латунные краны, всё здесь дышало безупречным вкусом и сдержанным богатством.   Пальцы дрогнули, когда она провела по краю ванной. Камень был прохладным, но обещал тепло, как прикосновение человека, сначала сдержанное, но с потенциалом огня. Взмах палочки, и тонкие струи горячей воды зазвучали в комнате, как мягкий дождь, касаясь стен и стеклянной перегородки.   Она медленно разделась. Сняла платье, оставив его аккуратной складкой на пуфе, и шагнула в воду. Погрузилась с головой, с закрытыми глазами, будто это могло смыть не только кровь с шеи, но и всё, что она чувствовала. Тело расслабилось мгновенно. Горячая вода, словно ласковые руки, обволакивала каждую клетку. Но разум… разум не замолчал.   Наоборот, он разозлился. Он показал ей его, между её бёдер, в её груди, в изгибе спины, в собственных стонах. Он показал ей руки, впивающиеся в её кожу. Уста, жадно целующие. Взгляд, тот самый, пронзающий до боли.   — Ты хочешь этого, — прошептал разум.   — Нет, это ненормально. Ты его почти не знаешь, — вскрикнула другая часть.   — Но ты осталась, — напомнил голос в её голове. — Ты доверилась. И она действительно осталась. Позже, когда волосы были ещё чуть влажными, она вышла из комнаты в чёрной атласной пижаме. Тонкие лямки спадали с плеч, ткань скользила по коже, как прикосновение. Она не старалась быть желанной, но ею была. Без усилий. Без намерения. Просто была. Он сидел в кресле, как будто всегда там сидел. Один локоть на подлокотнике, в руках книга. Та самая.   «Сон в летнюю ночь». Шекспир. Сны. Совпадение или слишком точный выбор? Он поднял взгляд. Их глаза встретились. И её низ живота предательски заныл. Лёгкая вспышка жара вспыхнула в ней, разливаясь по венам. Она тихо опустилась в кресло напротив, стараясь не выдать дрожь в коленях. — Шекспир? — спросила она, больше чтобы разрядить воздух, чем из любопытства.   — Пожалуй, слишком очевидно, — усмехнулся он, не закрывая книгу. — Но иногда очевидные вещи самые честные.   Она кивнула, и тишина повисла между ними — теплая, как ночь, как пар над водой, как дыхание, затаённое перед чем-то важным. Тео отложил книгу, поднялся. Его движения были неторопливыми, но в них ощущалась цель.   — Подожди, — сказал он. — Я хочу тебе кое-что показать. У меня тут есть одна старая штука… маггловская.   Он ушёл вглубь комнаты, и она услышала, как он роется в шкафу. Лёгкий шум, щелчок замка, и сквозь приоткрытую дверь он вынес старый проектор. Настоящий, с плёнкой и катушками. — Хочешь посмотреть? — спросил он, глядя на неё так, будто это была не плёнка, а приглашение в другой мир.   И, несмотря на то, что всё ещё не до конца понимала, кто он, что между ними, что связывает их кроме снов, но она кивнула. Они устроились на широком диване у камина — мягкий, обволакивающий, с лёгким запахом лаванды, впитавшимся в подушки. Тео осторожно разложил старый проектор напротив стены, и через несколько секунд комната наполнилась тихим треском пленки и серебристым мерцанием чёрно-белых кадров. Он вернулся к ней с кружками чая, пар поднимался, касался пальцев, и пах жасмином и бергамотом.   — Осторожно, горячий, — прошептал он, передавая ей чашку. Потом молча укрыл её пледом. Плотным, мягким, с вышитой монограммой на краю — и от этого жеста стало теплее не телу, а сердцу. — Это старая экранизация, — сказал он, садясь рядом. — Двадцать шестой год. Почти немое кино. Только музыка. На экране двоились тени, закручивались фигуры. Волшебный лес, Пак, Титания… Сны и любовь, превращения и заблуждения. Тео что-то тихо комментировал, объясняя сцены, перекидываясь с ней короткими мыслями. — Они все заблудились… — сказала Джулия, глядя на хаос на экране. — И всё равно нашли путь к тем, кого полюбили. — Или просто поверили, что это любовь, — хмыкнул он. — Вопрос, что важнее — правда или ощущение?   — А ты как думаешь? — спросила она, поворачиваясь к нему.   Он задумался. Его глаза искали ответ в её лице.   — Думаю, ощущение. Потому что даже если всё разрушится, оно останется с тобой. И снова тишина. Но уже иная. Как будто комната стала частью кадра, где всё размыто, свет уходит в дымку, и сердца стучат тише. Она всё ещё держала чашку, но та остывала в её руках. Он сидел рядом, плечо касалось её плеча, дыхание было ровным, а свет от проектора ложился бликами на его лицо.  Они не заметили, в какой момент разговор стих. Не заметили, когда тело перестало держать напряжение, а разум — сомнения.   Плед слегка соскользнул, кружки остались недопитыми. Тео склонился ближе, Джулия уронила голову на его плечо. И так, под мерцающее мигание пленки, в комнате, где всё впервые стало по-настоящему тихо,   они уснули.   Вместе.