Mores

Теодор заснул с тенью улыбки на губах, но в груди бушевала война. Спокойствие было ложью, маской, накинутой на пульсирующее под кожей волнение. Он не был влюблён. Нет. Он был привязан, будто на тонких нитях, из тех, что рвутся не резко, а медленно, болезненно, оставляя след на коже шрамом. Он перевернулся на бок, на секунду прикрыл глаза, и она появилась. Изумрудное платье — стекало с неё, как вода по бокалам в мэноре Забини. Он видел, как оно падает на пол, как ткань чуть касается её бедер, прежде чем исчезнуть. И вот она, на его столе, в мастерской, среди крошечных шедевров, среди изящных подвесок, браслетов и бесценных камней, которые рассыпаются по полу. Он видел, как её волосы рассыпаются по деревянной поверхности, как в глазах пляшет вызов, а в уголках губ смешинка, почти наглая. Не женщина — стихия. Его руки вспоминали, как сжимали её бёдра. Память плоти жгла. Он резко выдохнул, подался вперёд, пальцы дрогнули, оттянули резинку тёмных шорт, рука пошла ниже, но… Стоп. Он сжал глаза, выругался сквозь зубы, и вскочил с постели, будто та обожгла его. Открытый, полуобнажённый, с напряжёнными мышцами спины, с тонкой линией ключиц, которые резко проступали в лунном свете. Его грудная клетка вздымалась, жадно хватала воздух. Это не любовь. Это одержимость. Желание, тягучее, томительное, почти животное. Сигареты. Он пару дней как не курил. Но сейчас его пальцы нащупали пачку, лежавшую в тумбочке, как напоминание о том, кем он был раньше. Мужчина достал одну. Зажигалка щёлкнула. Первый затяжка, горечь на языке, дым щекочет небо рта. Лёгкие обожгло. Он облокотился на раму окна, оглянулся назад, в темноту комнаты, где она не спала рядом, но была во всём: в воздухе, в помятой простыне, в запахе чая, в царапине на столе. В нём самом. Что если она исчезнет? Что если всё это — наваждение, гипноз, остаточная тень зелья или проклятия? Он ведь знал, как разум может сыграть влюблённого. Он сам, слишком долго был закрыт, чтобы не поверить в сказку так быстро. Это пугало. Нотт выкинул сигарету в ночь, не потушив, словно плевал в пустоту своей слабостью. Рухнул обратно на постель, и сжал простыни, как будто мог выжать из них остатки контроля. Его спина дрожала от напряжения, кожа блестела от пота. Он был обнажён, не перед ней, а перед собой. Идеальные линии тела, рельефный пресс, острые углы таза, изогнутая дуга поясницы, всё это казалось не бронёй, а обманкой. За ней — мужчина, уставший быть статуей. Он закрыл глаза и выдохнул: — Завтра всё изменится. Она изменит всё. Но он уже не мог уйти. Не мог вернуться в ту, прежнюю, выверенную до запятой жизнь. Потому что одна улыбка, разрушила весь его порядок. И он ненавидел себя за то, что это было прекрасно.                                        *** Раннее утро в Лондоне было другим, тише, холоднее, пустым, как забытая сцена после последнего акта. Зал, где когда-то тренировались авроры, дышал призраками прошлого. Огромное пространство с высокими сводами, зеркала вдоль стен, в которых отражались десятки манекенов, стоящих в боевых стойках, и разбросанные подушки, амортизирующие падения, казались молчаливыми свидетелями силы, боли и побед. Она разбудила Тео без лишних слов, только тихий стук в дверь и короткое: — У тебя пять минут. Переодевайся. Он не стал спорить. Привычным движением натянул тёмную рубашку, застегнул манжеты, заправил волосы за уши, сунул палочку в кобуру и пошёл за ней. Уже в дверях он заметил: она изменилась. Лицо — бледное, как фарфор. Глаза — потухшие, как пепел после пожара. Но осанка — прямая, как у воина. Ни одного дрожащего пальца, ни одной заминки. Только он мог заметить трещину в её броне. Им не нужно было много слов. Не сегодня. — Ты спала? — спросил он, бросая взгляд на неё из-под ресниц. — Нет, — честно ответила она. — Но и не умерла. Уже плюс. Он кивнул. — Хочешь кофе? — Потом.  Разминка началась в тишине. Они двигались молча, гибко, точно, с отточенной синхронностью. Казалось, их тела давно знали, как двигаться рядом. Разминали запястья, шею, плечи. Каждый жест, сдержанный, внимательный. Как у двух танцоров, повторяющих старый, знакомый танец. Только вот музыка была совсем другая. — Начнём? — она подняла на него взгляд, в котором не было ни капли сомнения. — Начинай. Первое заклинание срезало воздух, как нож. Она металась, как молния, летела сквозь собственный гнев. Она была быстрой. Не просто быстрой, стремительной, как буря. Её палочка пела, как скрипка на грани безумия. Она двигалась, как зверь, загнанный, но несломленный. Лицо — искажённое концентрацией, дыхание сбивалось. Но не от усталости — от накала. Он защищался, сдержанно, отточенно, но медленно начал уступать. Она была другая. Это была не та девушка, что пила кофе в уютной кафешке. Это была ведьма, которую выковала боль, упрямство и одиночество. Она ударила его простым, но мощным «Expulso», и Теодора отбросило на подушку. Он рухнул, сгибаясь в бок, и, зарывшись лицом в мат, рассмеялся. — Ну, с добрым утром, — хрипло выдохнул он, качнув головой. Позже они сидели на полу, опершись спинами о стену. Пот стекал по вискам, в руках были пластиковые бутылки с водой, принесённые заранее. Он глотнул и спросил: — Откуда такие навыки? Так не дерутся в Хогвартсе. Она посмотрела в зеркало напротив, будто ища там ответ. — Мать была магглом, отец — чистокровным. Она умерла рано. Меня воспитывала бабушка со стороны отца. Жесткая, строгая. Аврор в отставке. Была для меня всем. — Звучит... нелегко. — Она любила меня. По-своему. Занятия у нас были адом, но вне их... она называла меня «светом её старости». Она отвела взгляд. — Потом умер и отец. Осталась бабушка, ну и пара дальних родственников. Пауза. — И что потом? Она резко встала. — Пора идти. Нас ждут. — ни взгляда назад, ни извинения. Теодор не стал удерживать. Он только смотрел ей вслед. В этот момент он понял: она не просто воин. Она — пережившая. А те, кто выжил, всегда были опаснее любых проклятий. Здание встретило свою хозяев с теплотой, с которой встречают родители своих детей. В мастерской пахло теплой глиной, масляными красками и мятным мылом, здесь было чисто, но в воздухе витала та самая творческая пыль, пыль усилий и чувств, не поддающихся ни объяснению, ни контролю. Просторный зал был залит утренним светом, просачивающимся сквозь матовые окна. Полки вдоль стен были уставлены фигурками, странными, трогательными, порой уродливо прекрасными. Здесь было всё: и боль, и свобода, и внутренний мир каждого, кто лепил из мокрой массы что-то своё. С ней с уважением поздоровался администратор, коротко, но тепло, как с тем, кого знают давно. Она провела Теодора вперёд, будто вела в самое сердце себя, туда, где не нужно было слов. Он заметил, как меняется её походка здесь: в стенах этой мастерской девушка дышала по-другому, как будто становилась легче, отрывалась от всего, что мучило. — Это зал лепки, — сказала она негромко, слегка повернув к нему лицо. — Тишина здесь обязательна. Только руки, только глина. Он кивнул. Здесь не было привычной иронии в его глазах, только уважение. Он снял пальто, закатал рукава рубашки. Стал, как она, за гончарный круг. Пальцы, ещё недавно державшие палочку, теперь касались сырой, тяжёлой глины. Она не смотрела на него сразу, нет. Сначала — формировала что-то своё. Плоскую чашу с низкими краями. Руки у неё были тонкие, но сильные, ловкие. Он заметил это — не впервые. А потом она не выдержала. Она подошла к нему. Тихо, как привидение. Он даже не повернул голову, когда почувствовал её дыхание за спиной. Просто слегка напряг спину. Её ладони легли на его руки. Холодные. И сразу стали теплее. — Ты сильно давишь, — шепнула она. — Глина не любит давления. Она поддаётся тому, кто ведёт, но не давит. Как и всё живое. — Прямо философия, — глухо отозвался он. Но голос сорвался в конце. Слишком близко. Слишком тепло. Слишком тихо. Они лепили вдвоем. Не чашку, не кувшин. Что-то гибкое, неустойчивое, странное. Что-то, чему не хотелось давать форму, чтобы не закрепить, не ограничить. Пальцы двигались медленно. Она держала его руки, как держат воду, не сжимая. Он чувствовал каждое касание: подушечки пальцев, её грудь, почти касающуюся его спины, тепло дыхания у уха. Он вспомнил их танец. Их первый поцелуй. Как она отстранилась. Как потом дрожала её рука, когда она доставала кольцо из коробочки в антикварной лавке. Он вспомнил сон, её лицо, её ноги на его столе, её шепот. И сейчас — снова глина. Снова форма без смысла. Или, наоборот, смысл без формы. — Ты знала, что у тебя бывают такие... дни? — спросил он вдруг. Тихо. — Когда ты будто прощаешься с чем-то, но не признаешься себе в этом? Она не ответила. Только замерла. Пальцы её соскользнули с его рук, но тело осталось рядом. Он знал. Она знала. Они лепили судьбы. Но один из них уже знал, что у этой чаши будут трещины. Один просто проживал последний день, так, будто это был первый, в котором разрешили любить. Он не повернулся сразу. Его пальцы ещё двигались по сырой, тёплой глине, но движения были уже механичны, бессмысленны. Он чувствовал — она рядом. Почти касалась, почти в нём. Эта близость сводила с ума своей невинностью и в то же время подспудной страстью. Он знал — шаг, всего лишь один шаг, и всё станет реальным. Обретёт форму, которую уже не сотрёшь, как мокрые следы на гончарном круге. Он медленно развернулся. Она стояла прямо перед ним. В её глазах, напряжение, замешательство и что-то ещё... что-то древнее, первобытное. Желание раствориться, исчезнуть в другом человеке, будто только так можно заглушить вой в голове. Он провёл пальцем по её щеке, оставив едва заметную дорожку глины на коже. Глядя ей в глаза, сказал почти шёпотом: — Мне казалось, что я тебя уже целовал. — Потому что целовал, — так же тихо ответила она, не отводя взгляда. И тогда он поцеловал её. Медленно. Неторопливо. Как будто у них была вечность. Его ладонь опять по-хозяйски легла на её затылок, пальцы скользнули в волосы, обвивая чёрные пряди, слегка влажные от жара помещения. Он наклонился чуть ниже, подбородок чуть задел её нос. Губы коснулись губ — и всё. Мир исчез. Это был не поцелуй жадности. Это был поцелуй осознанный. Его губы двигались так, как будто он выговаривал по слогам слово, которое боялся произнести вслух. Он пил её дыхание, скользил по её нижней губе, мягко втягивая, удерживая. А она ответила. Неуверенно сначала — потом глубже, крепче, будто хотела доказать: она здесь, она живая. Её пальцы сжались на его рубашке. Она потянула его ближе. Бедра коснулись бедер. Она чувствовала, как его грудь поднимается и опускается. Его сердце билось сильно — и быстро. А её? Оно стучало, как барабан тревоги. В какой-то момент он углубил поцелуй. Его язык коснулся её, мягко, осторожно. Она открылась, и всё стало жарче. Она стояла, изогнувшись к нему, как струна. Он был нежен, но властен. Пальцы его чуть скользнули вниз, к её талии, сжали ткань платья. Он не смел дальше. Но и остановиться не мог. А потом она резко отстранилась. В глазах был ужас. — Я… — она задыхалась, будто захлебнулась своим же телом. — Я не могу. Прости. Он понял. Он увидел это до слов. — Лиам, — прошептала она. — Я… всё ещё помню, как пахли его волосы. Как он смотрел на меня перед тем, как… перед тем, как его не стало. Теодор молчал. Только выдохнул. Сел на край ближайшего гончарного круга, потёр лицо ладонями. Затем сказал: — Прости. Я поторопился. — Нет, — тихо. — Это я. Он поднял глаза, и в них была мягкость, которая не нуждалась в любви, только в понимании. — Я на минуту.  Она снова ничего не сказала. Только кивнула. В их глиняных руках остались формы. Не чаши. Не кувшины. Сердца. Только не из глины, а из боли и нежности, из воспоминаний и ложных надежд. Хрупкие. Но впервые, наполненные, но не до конца, почти на четверть…                                   *** Злость. Она пришла не с криком — с болью. С тихим хрустом внутри, когда ломается не кость, а вера. Он отстранился от неё, как будто она обожгла его, и в этой резкости было не что иное, как отчаяние. — Где тут… уборная? — выдохнул он, не дождавшись ответа, сам толкнул ближайшую дверь и вышел в коридор, полный света и равнодушия. Шаги его отдавались гулким эхом, в голове звенело. Он шёл, сжимая кулаки. Сквозь пальцы проступала ещё тёплая глина, пахнущая ею, солнцем, терпкой кожей, ветром. Она была на нём, под ногтями, на ладонях, на груди. Он чувствовал её запах, чувствовал её взгляд, который словно следил за ним из пустоты. Он нашёл крошечную комнату с раковиной. Захлопнул дверь, открыл кран и стал судорожно тереть руки. — Чёрт… — прошептал. — Чёрт, Лиам… Он не знал, кого ненавидит больше, себя, её или того призрака из её сердца. С каких пор он делает первый шаг? С каких пор он не держит дистанцию, которую сам же выстраивал? Он был учёным, расчетливым, терпеливым. Ждал. Не один день. Не одну ночь. Годы. Ждал её, как вспоминают тепло чужого тела в одиночестве. Он поднял голову, посмотрел в зеркало. Волосы взъерошены. Челюсть напряжена. В глазах — огонь, которого не было с войны. — Она позволила, — подумал он. — Позволила мне почувствовать, что я нужен. Позволила губам найти её. А потом… потом убежала. И снова оставила.  Он усмехнулся. Горько. Устал. — Я не её жилетка. И не её спасательный круг. Он сжал кулак и резко, не думая, ударил в кафельную стену. Хруст. Боль. Пульсация. Он зашипел, отпрянул, посмотрел на покрасневшие костяшки. — Прекрасно, Тео, — сказал сам себе. — Как из дешёвого маггловского сериала. Подросток с разбитым сердцем. Только не плачь, умоляю. Он подошёл к раковине, снова включил воду. Холодная. Как надо. Вскипевшие мысли начали остывать. Она не готова. Всё ещё живёт в могиле прошлого. А он? Он был готов положить к её ногам всё. Но не готов быть тканью, которую мнут, потом сушат, а потом снова бросают под дождь. Он вынул палочку. — Акцио пергамент, — спокойно. — Перо. Чернила. Магия ответила. В воздухе возник мягкий лист. Тео вдохнул. Написал быстро, не перечитывая: Ты прекрасна. Но я ухожу. Ты всё ещё живёшь прошлым. А я — уже не призрак. Если когда-нибудь ты проснёшься и захочешь жить — не страдать, не бежать, а просто жить — тогда, может, мы встретимся. Уже не такими, какими были. А такими, какими стали. Свободными. — Т. Он взмахнул рукой, и папирус мягко скользнул сквозь дверь. И исчез. Больше в этой мастерской его не было. Ни глины на пальцах. Ни дыхания на шее. Ни смеха. Ни тишины. Только маленькое письмо, лежащее на гончарном круге, рядом с недолепленным сосудом. Внутри которого уже была пустота.                                  *** Мораль этой истории такова, дорогой читатель… Иногда любовь — это не буря, сметающая города, не песня, что звучит сквозь века, не страсть, воспетая в стихах Шекспира. Иногда любовь — это тишина. Молчание в мастерской, где двое лепят глиняные сосуды, но не рискуют наполнить их собой. Потому что знают — треснут. Потому что чуют — не выдержат. «Somnium» — Сон. Именно так называлась бы их история, если бы кто-то когда-то решил записать её. Теодор и она. Обещанные друг другу не звёздами, а ощущением узнавания. Тем редким, пронзительным чувством, что ты уже встречал этого человека во снах, и потому хочется остаться. Но сны не живут днём. Сон в летнюю ночь — прекрасная иллюзия. В ней волшебство, лес, недосказанность. Но на рассвете всё рассыпается. И так случилось с ними. Не было сцен. Не было слёз. Не было рыданий под дождём. Было — решение. Молчаливое. Умное. Болезненное. Потому что любовь — это не только про желание быть вместе. Иногда это выбор не быть, когда всё внутри рвётся к другому, но разум ставит точку. Они могли быть судьбой друг другу. И, быть может, были. Но судьба — не приговор. Это только направление. А идти по нему или свернуть — решает человек. И он — свернул. И, может быть, когда-нибудь, где-нибудь в другой жизни, они снова встретятся. Снова узнают друг друга. И, возможно, в той жизни у них будет одна простая вещь, которой не хватило здесь — время. А пока — Somnium. Сон. Тихий. Без крика. Без эхо. И сосуд на гончарном круге, оставшийся пустым.