Часть 1

Боци от него унаследовал всё, что стоило наследовать: рост, стать, породу, и главное, конечно, бесподобный талант к боевым искусствам. Боци уже в четырнадцать был ему если не равным, то интересным противником на тренировочной площадке. Но его вытянутые тонкие черты — всё, всё взято от отца! — обладали тем, чего в самом Юань Тяньгуане сроду не водилось. С таких лиц ваяют храмовые статуи, такими описывают уличные сказители благородных героев. И что самое удивительное, внутреннее содержание соответствовало внешности. Боци был идеальным сыном, верным подданным, заботливым командиром, почтительным наследником. Его любили даже в этом гадючнике, дорогом семействе — так змеиный клубок восхищается тому, что из одного из их яиц вдруг вылупился дракон. В кого он был такой, Юань Тяньгуань и сам не знал. Возможно, всё дело было в его матери, законной жене, взятой из уважаемого, почтенного рода? Должно быть, так. Во всей этой болтовне о достойном и подобающем, о превосходстве законных детей над рождёнными от наложниц, обязано же быть какое-то зерно правды. Собственное лицо Юань Тяньгуаня — тот же абрис, такой же узкий длинный нос и тонкий рот — если что и выражало, так это холодную надменность и отстранённую жестокость. Лу Гуаньнянь когда-то выбрал для Юань Тяньгуаня исключительно меткое прозвище. — Тяньгуань у нас как стихия, а какой спрос с тайфуна, потопа, засухи? Что можно требовать от ветра? Он веет туда, куда хочет. Бесполезно пенять ему на жестокость. Когда Тяньгуань действует, всё, что можно сделать, это убраться с его пути, — так однажды сказал Лу Гуаньнянь кому-то из своих в частной беседе. Он сказал, Тяньгуань услышал и не обиделся, потому что... потому что Гуаньнянь был проницателен, вот что. Тяньгуань вообще не держал пустых обид. Но запомнить — запомнил. И, служа под началом Гуаньняня, много лет откликался на прозвание Знамя Чи Ю. Звезда бедствий, Знамя Войны, комета, предвещающая кровопролитие. Не имеющая своего места на небесном своде, появляющаяся лишь в качестве дурного знака, и всегда непредсказуемая. А вот Боци был совсем другим. И тем чуднее было увидеть, насколько похож на него, Тяньгуаня, Юань Чжунсинь — не меньше, чем Боци, — и до какой же степени Чжунсинь с Боци при этом разные. Чжунсинь ухватил себе всё то, чего Боци от Тяньгуаня не досталось. Положим, ростом, средним для мужчины, Чжунсинь был обязан матери — маленькой, с твёрдыми, будто из кости выточенными предплечьями, с быстрыми пальцами воровки и цепкими и сильными руками — уличной циркачке, фиглярке, акробатке, пляшущей на канатах, натянутых над рыночными площадями. Тяньгуань и увидел-то её впервые во время представления. Но всё остальное не получалось списать на дурную кровь матери. Мало того, что волосы у Чжунсиня вились, он, как нарочно, ещё и вплетал в них бусины и цветные нити, а глаза у него были слишком большие, почти округлые — оказавшись в Западной Ся и сменив одежду, он мигом сделался неотличимым от местных жителей. Косы, кольца в ушах, даже крой сапог с гнутыми носами как будто под него и были придуманы. Кровь сяньби, слабая в Боци, который выглядел как уроженец Центральной равнины, в полный голос заявила о себе в Чжунсине. Его, Юань Тяньгуаня, кровь. Чжунсинь был умён до низменной хитрости, гибок до подлости — в отличие от прямого, как копьё, брата. Ему шли длинные разбойничьи ножи, которыми он приловчился орудовать — оружие мошенников и лихих молодцев с предгорий, а не потомка старого военного рода. И если бы Боци не взялся за него, не вырастил под себя... Тяньгуань намеренно дал в этом старшему сыну полную свободу, даже имя ублюдку от безродной девки — и то придумал Боци. И вписал акробатку задним числом в семейные реестры как наложницу тоже он. Тяньгуань знал, как рождается абсолютная верность: выбрось пятилетнего мальчишку за ворота, объяви его самозванцем, а потом позволь старшему привести его назад. Позволь возиться с ним, учить и заботиться — и через пятнадцать лет у старшего не будет более преданного человека на свете. Правда, Тяньгуань не ожидал, что родичи, жаждая вывести «обманщика» на чистую воду, додумаются пытать ребёнка... но так вышло даже лучше. Тяньгуань был уверен, что всё сделал со своими мальчиками правильно. Пока не сломал Боци, даже не поняв, что и как сделал. Всего-то воспользовался отцовской властью и приказал сыну и семье перейти под власть Западной Ся. Ну как... передал Боци весточку через принца Нинлингэ, а дорогое семейство уже само подтянулось, спасибо Юйчи Юаню. Сразу поняли, что их ждёт в Сун после того, как глава рода сменил подданство. Тяньгуань и тогда был уверен, что поступает правильно. Что облегчает Боци жизнь: тяжело ведь существовать в постоянной борьбе со своей природой, прислушиваясь к неистовым, тёмным порывам крови... В нём самом кипела чёрная жижа, не дававшая ему покоя, не позволившая сделать карьеру в армии. Невозможно запереть ветер, заставить его следовать приказам и протоколу. Даже если сдерживаться, рано или поздно порывы сменят направление, шквал уйдёт в другую сторону. Некоторое время служба у Лу Гуаньняня давала необходимую отдушину, но потом первую тайную службу расформировали, выживших агентов распустили в отставку. Тяньгуань годами бродил по стране, неприкаянный и порывистый, как стихия. Забирался в одиночку в самые дикие, отдалённые места, в суровые горы, на скалы, на которых рос только мох. Там становилось легче: эти холодные, безжалостные края были в чём-то ему сродни. Он хотел облегчить жизнь своим детям. В Западной Ся, с её более простыми нравами, с той же кровью, что и у рода Юань в жилах, Боци и Чжунсиню должно было житься легче. Особенно Боци: Чжунсинь бы не пропал где угодно. Чего Тяньгуань не понял, так это что Боци был вовсе не стихией, не ветром. И уж точно не кометой. Тяньгуань, оказывается, вообще мало его понимал. Видел только сходство, то, что на поверхности. Пока Боци не решил умереть. Потому что для него решение Тяньгуаня было позором, который невозможно исправить, моральным выбором, который невозможно пережить: предать страну или нарушить приказ отца. Возможно, впервые думает Тяньгуань, он и младшего своего знает хуже, чем ему казалось. Возможно, думает Тяньгуань, глядя на Чжунсиня и остальных — три парня, две девушки, одна стоит к Чжунсиню почти вплотную, — только возможно, что он и не знает, как рождается преданность.