Часть 1

Зима проходит, сменяется весной, потом летом, потом осенью, снова зимой, и лишь когда листья османтуса за окном начинают наливаться краской и соками во второй раз, Вэнь Уци набирается достаточно сил, чтобы выйти на крыльцо. Целиком, не через узкую щель ставен, османтусовое дерево не представляет из себя ровным счётом ничего: мелкое, кривое, запущенное, ветки растут как попало. Воистину, нет красоты в истине, как нет её в наготе: тело, прикрытое полупрозрачными нижними одеждами, всегда возбуждает больше, чем откровенность. Всё дело, думает Вэнь Уци, в отсутствии тайны. Оно разрушает фантазии. Он разбирается в тайнах — род занятий к этому обязывает. Журавль ковыляет по двору, как обычная курица, вытягивает длинную шею и щёлкает клювом. Вот ещё одно прискорбное во всех отношениях зрелище, итог неуместной сентиментальности. — Ты чего тут сидишь? Ты устал? Сам вышел? — по ступенькам легко взбегает Хуа Цышу с корзиной в руках. Из корзины свисают зелёные пряди лука и ещё какой-то зелени, под ней завлекательно белеет редис. Вэнь Уци прислушивается к его дыханию, чуть более неровному, чем нужно бы, хмурится и снова устремляет взгляд на журавля. — Тебя подождать забыл. Конечно, сам. Хуа Цышу ставит на крыльцо корзину, садится рядом. Суёт в зубы длинную травинку с пушистой метёлкой на конце. Тоже таращится на птицу. Друг на друга они не смотрят. Хуа Цышу с Вэнь Уци не смотрят, разумеется, журавль-то... ладно. — Вот увидишь, я научу его летать. — Он журавль, — сквозь зубы, с нажимом говорит Вэнь Уци. — Его не нужно учить таким вещам. Не должно быть нужно. — А если всё-таки — да... — Тогда он годится только в суп. Теперь они оба рассматривают двор, маленький, но чистый, подметённый с утра Хуа Цышу — Вэнь Уци слышал, как он ещё затемно шуршал, как мышь, а потом скрёб утоптанную землю метлой, — с пустой собачьей будкой, курятником, боковой пристройкой и нелепым османтусовым деревом. — Зачем ты только вытащил его из огня, — с трудом выговаривает Вэнь Уци. — Повезло, что не зацепило лицо, — невпопад отвечает Хуа Цышу. Да уж, то ещё везение. В огне у Вэнь Уци обгорели спина и руки, а волосы не вспыхнули, как факел, по единственной причине: Вэнь Уци остриг их заранее. И нацепил парик, хорошенько пропитанный составом, уберегающим от немедленного возгорания. Одежду тоже, собственно, но в таком костре даже после обработки она не могла помочь сильно. Рецепт восьмой команде достался от Лао Тана, который в Тайное хранилище попал из цирковой труппы: артисты хорошо знали, как устроить эффектный фокус, чтобы выманить побольше денег у впечатлённой публики... Только обычно в чашу с огнём совали самое большее ладони, немногие решались рисковать, скажем, лицом. А уж такой фокус, какой вышел у Вэнь Уци, любую труппу бы озолотил. Именно эти приготовления теперь позволяли Вэнь Уци препятствовать любым порывам Хуа Цышу завести серьёзный разговор. Они оба знали: то, что сделал Вэнь Уци, не помогло бы ему выжить. Они оба знали: это была попытка самоубийства. А ещё в силу характера Вэнь Уци никогда не позволил бы себе сделать подготовку к выживанию меньше, чем безупречной (и совершенно бесполезной). Но не пойман за руку — можно отпираться до последнего. — Не нужно на меня так смотреть. Я не собираюсь идти на верную смерть. Я просто незаметно устрою пожар и тут же сбегу, — вот что сказал Вэнь Уци в том тёмном закутке между армейскими палатками, но они с Хуа Цышу оба знали: это было прощание. Пять лет они соперничали за звание старосты восьмой группы Тайного хранилища, и вот оказалось, что Вэнь Уци дошёл до своего предела раньше. Когда-то за каждым из них последовали по двое товарищей, разделив группу пополам. Из-за этого восьмая была единственной, в которой было два заместителя, а старосты не было вовсе, и ректор Лу — старший, настоящий, — в своё время позволил им так существовать, потому что действовать, и действовать эффективно это им не мешало. Вэнь Уци, холодный, осторожный и умный, с манерами учёного и разумом змеи, и Хуа Цышу, высокий, со статями и неприлично густыми волосами, доставшимися ему не иначе как от каких-нибудь предков-сяньби, и действующий тонко и надёжно, как боевой топор, не могли провести в одной комнате пяти минут, чтобы не сцепиться. Вэнь Уци предпочитал коварные планы, Хуа Цышу считал, что чем проще, тем вернее. Вэнь Уци создавал прикрытие для дурацких планов Хуа Цышу, Хуа Цышу устранял угрозы на пути зубодробительных интриг Вэнь Уци. В Западной Ся первым погиб Лао Тан, и это Вэнь Уци не смог его уберечь. Чу Няо лишилась глаза. Потом, почти одновременно, не стало Цзинь Нянь и сяо Ло, последовавших за Хуа Цышу. Но Чу Няо была ещё жива, и Вэнь Уци держался... Потом держаться стало не за что. Из восьмой группы их осталось двое. — Но предупреждаю, Хуа Цышу, если что-то пойдёт не так, не смей вмешиваться, — вот что ещё сказал Вэнь Уци, глядя на подвешенное на столбах тело Чу Няо и трогая флягу с зажигательной смесью на поясе. Безрассудное, но хорошо замаскированное под рациональность самоубийство — меньшего натура Вэнь Уци, его приверженность идеалу и взыскательная безупречность не позволили бы. Хуа Цышу хорошо его знал. Вот почему он прихватил с собой плащ, хорошенько обработанный огнеотталкивающим зельем. И без сомнений вошёл в пламя, дождавшись завершения потрясающего спектакля, устроенного Вэнь Уци. Он вынес оттуда почерневшее от копоти, обожжённое, но дышащее тело и одну живую птицу, и это было чудо похлеще, чем рушащаяся в огонь стая журавлей. За полтора года волосы отросли, раны закрыла новая, нежная кожа, и надо было теперь думать, как вернуть прежнюю подвижность хоть отчасти — ожоговые рубцы пока не внушали особой надежды, что Вэнь Уци удастся когда-нибудь снова орудовать мечом... Даже у журавля отросли перья. Только вот летать он больше не летал. Ходил по двору, нелепо поднимая высокие ноги, щёлкал клювом. И сейчас ходит и щёлкает. А Хуа Цышу, жалостливый придурок, вместо того, чтобы пустить его на похлёбку, таскает ему жёлуди и ловит лягушек. Вот так оно всегда и выходит: журавлей приручил Вэнь Уци, а дурак каждый раз всё равно Хуа Цышу. И по ночам Хуа Цышу теперь хрипит и ворочается на лежанке — не может нормально дышать после двух тангутских мечей, пробивших ему грудь. Он и раньше-то толком спать не мог, если не в тишине, темноте и чтобы на своём, личном нефритовом изголовье, богатая скотина, а теперь считай вовсе не спит. Не понятно, как его ноги носят. Это всякие безродные из канавы, как Вэнь Уци, могут заснуть где угодно и как угодно... Хуа Цышу дожёвывает свою травинку, встаёт, хлопнув ладонями по коленям. — Ладно, пора. — У нас гости? — вяло спрашивает Вэнь Уци. — У нас гости, — Хуа Цышу наклоняется за корзиной. — Давай, заползай. Надо же отпраздновать, что ты теперь сам можешь выйти до ветра. — Чтобы ты сдох, — от души желает Вэнь Уци. Но встаёт, цепляясь за перила крыльца. — Кого хоть ждём? Деревенского главу? Прелестную крестьянку, к которой ты успел посвататься? Знахаря? — Из знахарей тут только повитуха, — мстительно отвечает из дома Хуа Цышу. — Впрочем, если угодно, могу пригласить, пусть она тебя пользует... Но, пожалуй, и лекаря — ждём тоже. Если Юань Чжунсинь захватит с собой Пэй Цзин. Вэнь Уци затаивает дыхание. Спохватывается, заходится кашлем, держась за хлипкие перила уже обеими руками. Кашлять больно, рубцы на спине натягиваются под бинтами. Но это — что-то. Что-то большее, чем «уход на покой» в двадцать два года, тихая жизнь в маленькой окраинной деревеньке и развод каких-нибудь... петухов для прокорма. Может быть. Может быть. И вряд ли Юань Чжунсинь, неявный, но в отличие от них двоих всё-таки настоящий замстаросты своей седьмой группы, едет сюда просто взглянуть на бывших соучеников. Если у них там до сих пор находится дело для однорукого калеки, то может быть и для Вэнь Уци с Хуа Цышу найдётся. Вэнь Уци смотрит на корявое, но всё-таки живое османтусовое дерево, на журавля, опустившего клюв к поилке, на длинные, протянувшиеся по двору тени. И идёт в дом, касаясь ладонью стены.