Часть 2

В комнате тускло. Свет льётся через полуопущенные жалюзи полосами, разбивая утро на серые куски. Юнги сидит на подоконнике, в пальцах тлеет сигарета — табак с лёгким оттенком кофе. Его запах насыщает воздух, тёплый и пряный, как раннее утро в старой кофейне. Он не сразу замечает, как Чимин входит. Тот идёт босиком, мягко ступая по полу, как будто боится спугнуть тишину. Его запах — ваниль с клубникой — нежно прокрадывается в пространство, и Юнги чуть прищуривается. Он чувствует, как сердце бьётся чуть чаще. Чимин всегда так действует. — Юнги-хён… — голос чуть хриплый от сна, но мягкий, как мёд на губах. — Ты опять куришь с утра? Юнги только усмехается, бросая взгляд через плечо. Он в чёрной майке, волосы спутаны, кожа белая на фоне серого мира. — Хочешь клубничку? — Чимин подходит ближе, в руке — маленькая спелая ягода, красная как кровь на фоне монохрома. — Что это, соблазн? — хрипло спрашивает Юнги, глядя прямо в его глаза. — Съешь клубничку за папочку, — шепчет Чимин, чуть склоняя голову. Его запах становится гуще, слаще. — Или мне самому её... предложить? Юнги тянется, не к ягоде — к губам, прижимает Чимина к себе, чувствуя, как тот мягко тает в его руках. Клубничка падает на пол. Клубничка осталась лежать на полу, забытая, но воздух всё ещё насыщен её запахом — сладким, тёплым, почти вызывающим. Как сам Чимин. Юнги не отрывает взгляда от его глаз. В них — лёгкое лукавство, капелька огня, спрятанного за мягкой кожей и нежным голосом. Омега ли он? Неважно. Здесь, в этой комнате, роли растворяются, как дым от сигареты в воздухе. — Ты играешь опасно, малыш, — тихо, почти шёпотом. Чимин прикусывает губу. Ласково. Намеренно. И всё в нём — запах, движение, дыхание — просит. Не умоляет. Просит — смело, красиво. — Может, ты просто слишком боишься попробовать? — отвечает он, опускаясь на колени перед Юнги, не как подчинённый, а как художник перед чистым холстом. Юнги гасит сигарету, не сводя с него взгляда. Протягивает руку, проводит пальцами по щеке Чимина — кожа горячая, пульс бьётся быстро. Контраст: его пальцы пахнут пеплом, кофе и ночью, а кожа Чимина — клубникой и тёплым летом. — Боюсь? — усмехается Юнги. — Я? Серьёзно? — Тогда докажи. В этой комнате нет цвета. Только они двое, серый свет, дыхание в унисон. Но когда губы Юнги касаются шеи Чимина, тот стонет так, будто всё вокруг вспыхивает алым, малиновым, цветом их взаимного желания. — Ммм… Юнги-хён, — тихо, срываясь, — метишь или просто дразнишь? Юнги улыбается против его кожи. — А если и то, и другое? Чимин сидит у него на коленях, одна нога перекинута через бедро Юнги, рубашка сползла с плеча, открывая бледную, почти светящуюся кожу. В чёрно-белом мире их комнаты это — единственный огонь. Пульсирующий, живой. Юнги обводит губами линию ключицы, чуть касаясь — не клыками, пока нет, — но достаточно, чтобы Чимин выгнулся навстречу. — Скажи, — Юнги выдыхает прямо в кожу, — ты хочешь, чтобы я тебя пометил? Чимин сглатывает. Его запах стал гуще, плотнее. Сладкая ваниль и сочная клубника бьются в воздухе, как сердце в грудной клетке. — А если да? — шепчет он. — Ты же сам сказал, что не боишься. Молчание. Только дыхание, только их тела, сплетённые в нечто интимное, древнее. Юнги прижимает Чимина ближе, пахнет жаром, доминированием, табаком, как после греха. Его рука скользит по спине, впивается в бедро. А губы — ниже, ближе к шее, к тому самому месту. Его клыки касаются кожи. — Я не делаю это просто так, — голос глухой, с хрипотцой. — Метка — это не просто след. Это значит, ты будешь мой. Всегда. Чимин слабо улыбается, глаза блестят. — Я уже твой, хён. Просто сделай это. Юнги зарывается в его шею, и в следующий миг — укус. Острый, болезненно-сладкий. Чимин вскрикивает, выгибается, пальцы сжимают ткань на спине Юнги. Мир взрывается цветом — красным, как кровь, и клубничным, как лето. Кусается нежно. Так, чтобы остался след. Не столько на теле — на душе. Чимин дрожит, но не от страха. Он чувствует, как в венах растекается тепло, сладкое, словно мёд вперемешку с болью. Метка горит, но в этом пламени — только желание. Он зарывается в плечо Юнги, цепляется, как будто тот — единственное, что держит его в этом мире. — Хён… — тихо, почти неслышно. — Она такая… сильная. — Я предупреждал, — отвечает Юнги, и в голосе его глухое рычание. Он держит Чимина крепко, как будто боится, что тот исчезнет. — Твоё тело теперь откликается на моё. Ты это чувствуешь? Чимин кивает, прижавшись щекой к его груди. Его дыхание сбито, вены под кожей пульсируют от избытка связи. Он буквально чувствует, как Юнги дышит, как сердце его бьётся — глухо, ровно, будто заклинание. Запахи перемешались. Табак и кофе теперь пронзают ваниль и клубнику, создавая новый, уникальный шлейф — только их. — Я не жалею, — Чимин поднимает глаза. — Даже если будет больно. Даже если будет слишком. Юнги касается его губами — не страстно, нет. Почти бережно. — Это будет. Всё. И боль, и слишком. Но ты уже мой, малыш. Они остаются в этой тишине, в переплетении тел и запахов. За окном продолжает падать серый свет, но в их маленьком углу мира — красные, клубничные, золотые отблески. И пульс. Время будто остановилось. После укуса что-то изменилось — необратимо. Не только в теле Чимина, которое всё ещё отзывается на каждое прикосновение Юнги, дрожит под его пальцами, замирает от шепота. Нет, глубже. Что-то в связке между ними стало неразрывным, животным, настоящим. Омега теперь чувствовал альфу даже тогда, когда тот молчал. Даже когда отстранялся. Даже когда просто смотрел в сторону. Юнги курил вторую сигарету. Он сидел у кровати, полуобнажённый, с зачесанными назад влажными волосами и лёгкой тенью под глазами. Весь — чёрно-белый. Только клубничный запах Чимина, который висел в воздухе, нарушал эту стерильную графику их комнаты. Запах был как пятно на белой простыне, как кровь на снегу. Чимин лежал на боку, прикрытый лишь простынёй. Его шея покраснела от укуса, и даже лёгкое движение головы отзывалось пульсирующей болью. — Ты молчишь, — тихо проговорил он, не открывая глаз. — Думаю, — так же тихо ответил Юнги, выпуская дым в потолок. — О нас. Чимин обернулся. Его взгляд — без страха, но настороженный. Метка горела, но ещё сильнее — неизвестность в голосе альфы. — Что именно? Юнги поднял на него глаза. Темные, глубокие, как ночь после дождя. — О том, что теперь ты мой. Не просто в постели. Вообще. Целиком. Он сказал это почти с усталостью. Как человек, осознавший, что подписал контракт душой, а не рукой. Но не пожалел. Чимин подполз ближе, коснулся его бедра ладонью. — А ты мой? Юнги не ответил сразу. Его пальцы дрогнули, сигарета задрожала в руках. Он потушил её, не дождавшись конца, и развернулся к Чимину, прижавшись лбом к его. — Больше, чем я готов признать, малыш. Даже себе. Они не целовались. Просто лежали лбами, соединённые тишиной, жаром, меткой. Пока в какой-то момент Чимин не прошептал: — Возьми меня по-настоящему. Не как омегу. Как своего. И тогда Юнги сорвался. Юнги был тишиной. Не пустотой, нет. Он — как ночь после грозы, в которой всё затаилось. Как дым, который остаётся после костра, разгорающегося заново. Его мир был чёрно-белым, до тех пор, пока в него не вошёл Чимин. Сначала — запах. Ваниль с клубникой. Не резкий, не навязчивый. Он как дыхание на коже, как прикосновение, от которого мурашки. Как воспоминание, которое ты не можешь выбросить, потому что оно — лучшее из всех. Теперь этот запах жил у него под кожей. Метка пульсировала в теле Чимина. Глубоко, прямо под кожей, под венами, под сердцем. Она отзывалась на каждый взгляд Юнги. На его молчание. На его голос. На каждый тяжёлый, хриплый вдох альфы. Чимин чувствовал его даже когда Юнги молчал. А сегодня он был особенно тих. Лежал на спине, грудь едва поднималась — сдержанный, как будто пытался остановить вулкан внутри. А Чимин — горячий, обнажённый, с простынёй, соскользнувшей с бедра. Его кожа сияла в свете лампы, и в этом черно-белом мире он был — как цветной сон. — Юнги-хён, — мягко, с ноткой вызова, — ты будешь просто лежать и смотреть? — Да, — хриплый голос. — Потому что если я прикоснусь к тебе сейчас, Чимин… — он резко втянул воздух. — Я не остановлюсь. — И кто сказал, что нужно останавливаться? Юнги поднялся. Медленно, будто тень расправляла плечи. Его тело — мощное, но не кричащее. В нём была сила, которая не нуждалась в доказательствах. Она просто была. В каждом движении. В каждом взгляде. Он подошёл к кровати, опустился на колени и посмотрел на Чимина снизу вверх. — Ты пахнешь как наркотик, малыш. Сладко, приторно. Я не должен был… — Но ты уже сделал. Чимин потянулся к нему, заправляя пальцы в его волосы. Протянулся, как кошка, мягко, провокационно. Его бедро скользнуло по одеялу — почти случайно, почти. Юнги втянул воздух сквозь зубы. — Ты провоцируешь меня. — Я твой, — тихо. — Разреши мне быть твоим полностью. Юнги навис над ним, прижимая его к матрасу. Его руки — по обе стороны от головы Чимина, грудь — над грудью. Их дыхание смешалось. Чимин чувствовал, как запах табака становится сильнее. Горячее. Напористее. — Я не просто альфа, Чимин. Я хищник. И если ты просишь меня взять тебя — я сделаю это так, что ты не сможешь дышать. — Тогда... — выдох. — Заставь меня забыть, как дышать. Они слились в поцелуе. Не нежном — голодном, жадном, как будто оба слишком долго терпели. Юнги впился в губы Чимина, его язык властно вошёл внутрь, забирая всё. Не спрашивая. Не прося. Руки Чимина дрожали, но он не отстранялся. Он тянул Юнги ближе, ногами обвил его талию, поддаваясь, прижимаясь. Его пах пульсировал, возбуждение било в живот, и метка на шее горела. Юнги стянул простыню, обнажив всё тело Чимина. В чёрно-белом свете он был совершенством — изгибы, родинки, вздрагивающая грудь, приоткрытые губы. — Бог ты мой… — прошептал Юнги. — Ты сводишь меня с ума. Он начал с шеи, целуя, облизывая, слегка покусывая. Потом — ключицы, грудь, соски. Чимин извивался, дыхание срывалось. Он чувствовал, как язык Юнги оставляет за собой мокрые дорожки, как каждый поцелуй будто поджигает кожу. Когда Юнги добрался до бедра и оставил на нём след от зубов, Чимин застонал, выгибаясь. — Хён, пожалуйста… — умоляюще. Юнги приподнялся, смотря на него снизу. — Ты хочешь, чтобы я вошёл в тебя? — Да… — Скажи громче. — Да, Юнги! Возьми меня! — голос сорвался, тело задрожало. Юнги коснулся его паха, провёл пальцем — медленно, уверенно. Чимин зажмурился, весь сжался от удовольствия. — Ты весь мокрый… даже без подготовки. Он наклонился и облизал Чимина там, где тот пульсировал от желания. Язык Юнги — горячий, влажный, требовательный. Чимин закричал, сцепив пальцы в простынях. Это было неприлично. Это было божественно. Когда Юнги ввёл первый палец, Чимин застонал. Второй — и тело начало подстраиваться, пульсируя в такт движениям. Третий — и Чимин задрожал, хватаясь за плечи Юнги. — Я больше не могу… войди… пожалуйста… Юнги не стал мучить. Он снял всё с себя, лёг между его ног и посмотрел в глаза. — Ты точно готов? — Я хочу, чтобы ты был внутри меня. Прямо сейчас. Глубоко. Он вошёл. Медленно. С усилием. Чимин громко застонал, пальцы сжались на спине Юнги. Он был узкий, горячий, тёплый. Принимал, впускал, раскрывался под ним. — Бог ты мой… — хрипло выдохнул Юнги. — Ты такой… Он не смог закончить. Его движения стали размеренными, глубокими, и каждый толчок заставлял Чимина дрожать под ним. Их тела слились в ритм, в жар, в желание. Чимин стонал, шептал его имя, впивался ногтями в его кожу. Юнги держал его за талию, двигался всё быстрее, всё жёстче, пока оба не потеряли контроль. Когда Юнги кончил, он сжался в нём до конца, прокусывая метку повторно — делая её ярче, сильнее, связывая навсегда. Чимин вскрикнул, излившись между их тел. Его тело дрожало, глаза были полузакрыты. Юнги не отходил. Остался внутри. Прижался к его уху. — Ты внутри меня. Навсегда. И Чимин улыбнулся, уткнувшись в его шею. — А ты внутри меня. Хён. Прошло несколько часов. Или вечность. Никто из них не знал точно. Юнги лежал, всё ещё внутри Чимина, обнимая его за талию, уткнувшись носом в его шею. Его дыхание было ровным, но тяжелым. Он впитывал этот аромат — ваниль и клубника — как лекарство, как яд, как всё сразу. Запах Чимина теперь вплетался в его собственный, заполняя комнату, пропитывая всё вокруг. — Ты всё ещё держишь меня, — тихо прошептал Чимин, нежно проводя пальцами по его волосам. — Потому что боюсь, что ты исчезнешь, если отпущу. Чимин усмехнулся, устало, но тепло. Его тело было уставшим, но внутри — только жар. Тёплый, затихающий, но всё ещё живой. — Я не исчезну, хён. Я твой. Ты же сделал это, — он провёл пальцами по своей шее. — Навсегда. Юнги поднял голову. Его взгляд — мутный от усталости, но острый, как нож. — Знаешь, что метка делает? — Связывает альфу и омегу. Эмоционально, физически… — Чимин сделал паузу, затем слабо улыбнулся. — Слишком сильно? Юнги кивнул. — Теперь я чувствую твои эмоции. Почти так же, как свои. Если ты испугаешься — я сорвусь. Если ты будешь страдать — мне будет больно. Это не просто секс, малыш. Это всё. Чимин не отводил взгляда. — Я и не хотел "просто секс", хён. Они замолчали. Где-то за окном ворон каркнул — одинокий и хриплый, как предупреждение. Но в комнате было тепло. Не от температуры — от связи, от кожи, от аромата. Юнги аккуратно вышел из Чимина, и тот тихо всхлипнул от внезапной пустоты. Он сразу прижал его к себе, накрыв одеялом, и забрался рядом. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто меня переехал грузовик… с клубничным мороженым, — улыбнулся Чимин, зарываясь в его грудь. — Но, знаешь… приятное ощущение. Юнги усмехнулся, крепко обнимая его. — Маленький извращенец. — Только твой, — Чимин поднял голову. — Хочешь услышать кое-что странное? — Давай. — Мне нравится, когда ты теряешь контроль. Когда твой голос становится низким. Когда ты говоришь, что не остановишься. Юнги вздохнул. Его взгляд потемнел, но не от злости. — Тогда ты точно опасен для меня. Потому что я хочу сделать с тобой слишком многое. Он провёл рукой по спине Чимина, легко, почти лениво, но прикосновение было горячим, электрическим. Чимин напрягся. — Слишком многое — это то, что я хочу. Они молчали. Только дыхание. Только пульс. Но внутри уже зарождалась новая волна желания. Связь, метка, запах — всё тянуло их друг к другу снова. — Хён… — прошептал Чимин, скользя рукой по груди Юнги. — А если мы снова?.. — Ты не насытился? — А ты? Юнги ответил делом. Он накрыл его телом, снова касаясь губ. Но на этот раз — медленно, мягко. Язык ласкал губы Чимина, а пальцы — бедро. Он вошёл в него снова, без слов, без спешки. И на этот раз — глубже. Настоящая близость. Не только тела — души. Их движения были медленными, почти сакральными. Каждый стон, каждый шепот, каждый взгляд — как признание. Без слов. Когда Чимин снова кончил, слёзы выступили на его глазах. Юнги держал его, прижимал, шептал на ухо: — Всё хорошо, малыш. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. --- Утро встретило их серым светом и разбросанной одеждой. Юнги стоял у окна, закуривая сигарету. Его тело было покрыто следами Чимина — ногти, зубы, поцелуи. Он чувствовал всё. Запах — их запах — был повсюду. Чимин сидел на кровати, натянув рубашку Юнги. Она была велика, падала с плеча. Он выглядел хрупко, но по-своему — безумно уверенно. Будто теперь он точно знал, кто он и кому принадлежит. — Мы теперь… как семья? — спросил он, наблюдая за Юнги. — Мы теперь — связаны. Ближе не бывает. — Ты не жалеешь? Юнги затушил сигарету. Подошёл. Опустился перед ним на колени. Взял за руки. — Я не умею любить, Чимин. Я опасен. Мрачный. Эгоистичный. Но с тобой… — он замолчал. — С тобой я хочу пробовать. Чимин склонился к нему и поцеловал в лоб. — Я не прошу идеальности. Я прошу тебя. Настоящего. Юнги обнял его. — Тогда ты его получил. С тех пор как Юнги поставил метку, прошло три дня. Мир будто стал другим. Или, скорее, их восприятие этого мира изменилось. Всё стало острое, чувствительное. Пальцы Юнги всегда находили поясницу Чимина — даже во сне. Ароматы смешивались, и казалось, что между ними нет больше границ. Только контакт. Только они. Утро начиналось одинаково: Юнги первым просыпался, дым от сигареты тянулся к потолку, пока он смотрел на мир сквозь прищур. Чимин — тёплый, сонный — подползал ближе и прижимался к спине. — Ещё пять минут, хён… — Ты говорил это час назад, — шептал Юнги, но никогда не отталкивал. Чимин всё чаще ловил себя на мысли: "Вот бы так всегда". Тишина. Тепло. Защищённость. Но мир не прощал слабости. --- В первый раз тревожность пришла внезапно. Юнги задержался — на целую ночь. Его телефон не отвечал. И с каждым часом Чимину становилось хуже. Запах табака исчезал из пространства, и вместе с ним — уверенность. Всё внутри будто стискивалось. Метка пульсировала, словно била тревогу. Он сидел в их квартире, сжимая старую рубашку Юнги, почти рыдая. Когда дверь наконец открылась — он не выдержал. Бросился на него, кулаками в грудь. — Где ты был?! — Работал, — спокойно. — Без звонка?! Без слова?! Юнги выглядел измотанным, под глазами — тени. Но взгляд оставался холодным. — Не мог. Слишком опасно было тянуть телефон. — Опасно? Юнги молчал. Потом тяжело выдохнул. — Я не просто "музыкант", Чимин. У меня есть дела, о которых ты лучше не знаешь. Я думал, что смогу держать это в стороне, но… Он не закончил. Просто притянул Чимина к себе, уткнувшись лбом в его шею. — Я ненавижу, что ты волнуешься. Но я не могу быть только альфой в твоём уютном мире. — А я не хочу терять тебя. Никогда. --- После этого Чимин начал просыпаться ночью — в холодном поту. Иногда от кошмара. Иногда — просто от ощущения: что-то не так. Что-то темнеет. Юнги всё чаще уходил, молча. Всё чаще возвращался с порезами, запахом крови под запахом табака. Чимин ничего не спрашивал. Но боль в груди нарастала. Он чувствовал это — связью, меткой, сердцем. --- На шестой день что-то случилось. Юнги вернулся рано. Молча. Бросил куртку на пол и сел на пол в коридоре, спиной к стене. Чимин вышел из кухни с чашкой чая — и замер. Юнги смотрел в одну точку. Руки — в крови. На лице — ни капли. — Хён… — голос дрогнул. — Ты ранен? — Не моя кровь, — глухо. — Что случилось? Юнги посмотрел на него, и Чимин впервые за всё время испугался. — Я сделал то, что не должен был. Ради тебя. Ради нашей безопасности. — Ты убил кого-то? Молчание. Только тиканье часов. И бешено стучащее сердце Чимина. — Я не жалею, — прошептал Юнги. — Потому что если бы с тобой что-то случилось… я бы сам стал чудовищем, чтобы защитить тебя. Чимин опустился рядом с ним. Взял за руку. — Тогда будь чудовищем. Только не отпускай меня. --- Они любили друг друга отчаянно. Той ночью Юнги занял его снова. Грубо, резко. В темноте. Чимин впитывал каждый толчок, каждое дыхание. На шее снова царапины, на губах — следы зубов. Он хотел чувствовать боль, хотел быть тем, что спасает Юнги от бездны. — Возьми меня целиком, — шептал он. — Поглоти. Забери. И Юнги забирал. Они были не любовниками. Они были зависимыми. Одурманенными друг другом. Связанными меткой, телом, запахом, страхом. Чимин всегда знал, что Юнги непростой. Его альфа не был из тех, кто водит омег на свидания в кафе и пишет стихи в блокнотах. Нет — он был огнём и дымом, сигаретами на голодный желудок и поцелуями на изломе рассвета. Юнги любил грубо, отчаянно, так, будто каждый раз — последний. Но с тех пор как метка связала их, Чимин начал замечать то, чего раньше не было. Женский аромат на воротнике рубашки Юнги. Улыбка, которой он не показывал ему. И один раз — номер телефона, не его, в кармане пальто. Он не спрашивал. До поры. Но инстинкты… Они не спрашивают. Они требуют. Он знал: омега не должен ревновать, не должен срываться. Но каждый раз, когда Юнги надевал ту куртку, в нём поднималась волна. Хищная. Приземлённая. Жгучая. Вечером Чимин стоял у окна, в футболке, пахнущей Юнги, когда тот вернулся. Поздно. С сигаретами и запахом чужих духов на запястьях. — Где ты был? Юнги сбросил куртку, как обычно. Помедлил. Посмотрел. — Работа. — Это имя твоей новой игрушки? В комнате повисла тишина. — Ты следи