Часть 1

Каменные стены отдают холодом и сыростью. Коридор освещается редкими факелами, застоявшийся воздух со спорами плесени затрудняет дыхание вызывая в горле постоянное першение и желание закашляться. Грязно, сыро, о т в р а т и т е л ь н о. Впринципе это именно то, чего можно было ожидать от тюремного окружения. Инъин не слишком удивлена. Правда. Но и представить то, что именно это окружение будет постоянным местом жительства учителя.. Пред глазами наполненный зеленью пик Цинзин, искрящаяся в воздухе ци и запах зелёного чая, сочетающийся с чернилами и пергаментом исходящие от учителя. Этот запах можно было почувствовать лишь находясь близь. Да и знала она его разве что из за собственной юношеской глупости. Оказавшись на пике, слишком избалованная вниманием шисюнов и учителя, постоянно лезла к последнему. Могла даже обнять по незнанию о этикете между учеником и учителем, цепляясь маленькими пальчиками за полы ханьфу и болтая различные глупости. Сейчас Инъин слишком сильно понимала важность приличного поведения. Особенно когда столько взглядов было направленно на первую наложницу. Любой шаг, любая сказанная глупость могла быть раскритикована. Могла стать причиной очередного выматывающего конфликта с очередной девушкой. Её всё ещё баловали. Но во много больше дева Нин замечала ненависть. Гарем числился уже нескольким десятком девушек. И каждую неделю А-Ло приводил новую. Инъин ни разу не думала, что будет ощущать столь сильную ненависть. Выращенная в метафорическом пузыре, глядящая на мир сквозь призму собственной наивности так жестоко разбитая о камни преткновения реальности. Быть честной, она уже устала. От постоянных ссор болела голова, от страха за собственную жизнь ночью всё больше чернели поцелуи луны под глазами. Поддерживать начинающего императора непросто. Как и соревноваться за его внимание. Особенно когда возникают подобные особые просьбы. Упрашивала она долго. И упорно. Чуть ли не дошла до ссоры, когда как император отказывался впускать кого либо в камеру своего особого пленника. Особенно столь "нежную и добрую сестрицу, которую этот змей может столь просто обмануть в памяти о былом". Договориться удалось. Самое смешное, что в том числе и попросту через постель. Какой же ценой.. Столь великой, что Инъин и не знала стоило ли в самом деле проводить этот прощальный разговор. Наложницы против неё ополчились лишь сильнее. Язвительные комментарии от сестрицы Ша или же глубоко презренные взгляды от Лю Минъянь. Содеянное не вернёшь. И прямо сейчас она ощущала это так сильно, когда охранник отворял перед ней дверь камеры. Первый шаг сделать страшно. И всё же.. не для того она шла на эти жертвы, чтобы в последний момент свернуть с выбранного пути. Решимость отразившаяся в карих глазах резко контрастирует с выражением лица отразившим отвращение. Запах ядовитых вод, ограждающих пленника от взора с достигшим абсолютного апогея запахом сырости тюремной камеры тесно переплетённой с металлическими отголосками крови. Совокопуность ароматов удушающая и почему же тревога не желает отпускать всё сильнее? Секунды отделяющие её от встречи с бывшим наставником казалось тянутся вечностью. — Зверьё зачастило. Насколько жалок повелитель демонов, что постоянно приходит плакаться в ханьфу своего наставника? Какой либо блеск из глаз девы пропадает тут же. Хриплый сорванный голос, ни в коем разе не похожий на плавный тон учителя, что вещал о исскустве пика с хладным выражением лица. Что уж говорить о виде, в коем бывший наставник предстал перед ученицей. Потрёпанные порванные нижние одежды, лишь они прикрывали испещренное ранами различной тяжести тело когда то столь благородного на вид мужчины. В некоторых местах раны уже начали гноиться, но не это привлекало внимание больше всего. Одна из рук отсутствовала. Обрывок рукава ханьфу безвольно висел прижатый к вервию бессмертных, пропитанный уже давно почерневшей кровью. Заклинатель медленно поднимает голову, молчание ответом было непривычным, сочившийся яд в единственном оставшемся полным зеленью глазе, тает будто на глазах стоит ему заметить пред собой не отвратительное демоническое отродье, а любимую ученицу. Не проходит и секунды как своды тюремной камеры разрезает вскрик полный отчаянного ужаса, первая наложница отшатнулась в сторону, едва не задевая рукой ядовитые воды. Охранник камеры оказывается рядом тут же, крепко сжимает девичьи плечи, дабы удержать на месте трясущуюся деву. — Госпожа, думаю вам лучше уйти. Этот вид не для ваших глаз. Молчание служит ответом некоторое время, прежде чем, сжимая кулаки, заклинательница отходит от мужчины, сверкая гневным взглядом. — Почему бы вам не позволить мне решать самой? Оставьте меня с пленником наедине, опустите воды. — Но госпожа-.. — Смеешь ослушаться? В таком случае А-Ло будет рад услышать о том, что какой то мужчина домогался до этой, столь страстно прижимая меня к себе. Охранник поджимает губы, видно то, как мужчина борется с самим собой, решает, как будет лучше поступить в этой ситуации, прежде чем молча кивает, отходя к механизмам камеры. — Поднимите воды спустя три палочки благовоний. Приказ является последним, что слышит охрана, ядовитые воды непроницаемой стеной скрывают камеру, оставляя учителя и его ученицу наедине. — Ин-эр не стоило приходить, это без-.. — Молчите! Крик оглушает во много больше шума непрерываемого потока воды, порывистым движением первая наложница оказывается рядом с бывшим наставником опускаясь на колени и прижимая к себе. Тело шифу, такое лёгкое, без пышущей в нём ци, ничем не отличается от безвольной куклы в её руках. Она чувствует как тело, когда-то лорда пика Цинзин, напрягается в крепкой хватке этого подобия объятий, жгучие слёзы скатываются по щекам опускаясь на ткань провонявшего кровью ханьфу. Фантомный запах чая и пергамента щекочет нос, заставляя крупную дрожь пробежать по хрупким плечам. — Ин-эр. — Я сказала молчать! Это не голос её наставника. Это не её учитель. Кто этот мужчина, по какой причине с ним поступили столь жестоко и почему, чёрт возьми, это должно считаться справедливым заключением за пригрешения человека, что столь тепло и нежно успокаивал её в далёком детстве, позволяя спрятаться в своих объятиях, когда тоска по родителям особенно сильно одолевала маленькую девочку? Вопросы терзают сознание жжужащим роем, жалят подобно иглам намазанных на тонких остриях ядом отчаяния. Почему всё так обернулось? Когда вечно зелёный пик обернулся роскошно обставленной комнатой ничем не отличающейся от золотой клетки сдерживающей особенно редкую пташку? Когда её учитель стал таким? Она не присутствовала на суде тогда. Пускай её возлюбленный и уговаривал, дабы она своими же глазами увидела сколь низко падёт горный лорд, стоит прижать его к стенке и выставить обвинения всех деяний. Побоялась, не захотела, причина уже не так важна, как факт её собственной трусости. Знала лишь после, что учитель был заточён в водную тюрьму дворца, а А-Ло в ту ночь пошёл успокаивать одну из главных участниц конфликта. Если бы она пошла.. смогла ли изменить то, что уже было предрешено изначально? Если бы узнала раньше о явно жестоких пытках и бесчеловечном отношении к мастеру Сюя, выступила ли за то чтобы это прекратилось? Может ли она вообще что либо изменить, если даже достаточной силой или влиянием не обладает? Да, она смогла выбить себе право на этот разговор, но очевидно, что больше к этой камере её и близко не подпустят. Любит ли она А-Ло столь сильно, чтобы не допустить мысли о побеге вместе-.. — Нин Инъин. Совершенно потеряла уважение к собственному учителю, раз просишь заткнуться? Как бы не было удивительно – строгий тон работает отрезвляюще. Дева Нин отодвигается отпуская безвольное связанное тело и видит всё тот же возвышенный взгляд. Но уже одного глаза. Всхлип срывается с пухлых губ. Её наставник. Что шиди Ло сделал с её учителем? — Простите.. — И за что же ты извиняешься, позволь спросить? — Я повела себя глупо, я должна была прийти, оспорить и.. – И что бы ты сделала? Последняя фраза бьёт наотмаш, глухой пощёчиной, от которой жжёт не только щёку, но и саму душу. Дрожащая ладонь поднимается к лицу, но так и не успевает его коснуться. — Не трогай. Уже вся испачкалась, разве подобным образом должна выглядеть... первая наложница? — Простите, учитель. В следующий раз эта ученица придёт в надлежащем виде. Едва видимая улыбка освещает лицо, взгляд опущенный в пол более не блестит от слёз, услышав привычное отчитывание девушка успокаивается достаточно. Они прекрасно понимают, что следующего раза не будет. И всё же, этих слов достаточно, чтобы учителем кратко кивнул удовлетворённый ответом. — Учитель. — Что такое? — Впервые вижу вас с распущенными волосами. Пускай это и выглядело как попытка найти более оптимистичную сторону ситуации, коими уже грешила Инъин в прошлом, это ни капли не являлось оным для мужчины. Смерти подобно, предстать перед любимецей в подобном виде, ничем не отличаясь от бродяжки, кем являлся с самого детства. Напоминание собственного положения, что заставляет скривиться с отвращением. — Учитель, давайте сбежим. Не вопрос, скорее уж утверждение. В плохо освещённых тюремных сводах сверкает кинжал, духовное оружие, явно силы достаточной, дабы разрезать божественное вервие. Почему его не отобрали?! Боялись обыскать девушку, учитывая её характер?! Вполне возможно, особенно после увиденной сцены с охранником. В таком положении сложно уворачиваться, но отпрянуть возможно, одновременно с тем окликнув захваченную очередной безумной идеей деву, пока он отвлёкся на собственные рассуждения. — Инъин! Сядь на место и успокойся. Крик режет пересохшое горло подобно тупому ножу, эта боль как и вся прочая, во всём теле будто игнорируется. Главное сейчас отговорить, успокоить окончательно, пока бывшая ученица не наделала глупостей навредив себе же. Впрочем и крик действует безотказно. Дева застывает будто опомнившись, лезвие выскальзывает из нежной длани отзываясь звоном металла о камень. Ладони перепачканные чужой кровью сминают полы дорогого ханьфу. Не важно, всё сейчас не важно. Она в самом деле беспомощна, раз не может помочь учителю ничем. — Учитель.. разве я не могу облегчить вашу участь? Разве это справедливо, что из за каких то там негодяев вы отбываете подобную участь всю оставшуюся жизнь? — Негодяев? В том числе из за твоего мужа, так? Заклинательница крупно вздрагивает опуская голову совсем низко, единственное что видит перед собой – замыленный слезами стоящими в карих глазах каменный пол, холодящий ноги, да совсем испортившуюся ткань ханьфу, помятую и испачканную уже окончательно, приведя вид девушки в совершенно недостойный. — Простите.. — И вновь извиняешься ни за что. Этот мастер отбывает наказание заслуженно и не потерпит прерикательств. — Но.. — Инъин! Какого чёрта я вынужден успокаивать уже не малое дитя?! Эта сторона наставника, тёмная, приесполненная подавленной злобы совершенно новая, так отличающаяся от извечного спокойствия и всё также пронизанная холодом давно задеревеневшего сердца. Кусочком коего она всё ещё владела и оное прекрасно знала. Она не могла сделать ничего для его спасения и всё же.. Примет ли учитель хоть часть утешения, хоть малейшую крупинку из той горечи, что ныне делилась лишь на них двоих? Поверженный наставник и запертая в незримой клетке наложница, когда то бывшая такой же ученицей, как и нынешний император. Жаль мнения, как и отношение в прошлом разнились. Единственная точка приткновения, кою они обходили. Страшились и накрывали, как могли, будто оное могло спасти. А-Ло изменился, но всё ещё поступал точно также. Инъин на силу успокаивает дыхание, сглатывает подступивший к горлу ком паники и садится ровно, почтительно опустив голову. В кой то веки манеры позволяли ей достойно уважить наставника, даже если он являлся бывшим.. И всё ещё креп в памяти и сердце вторым отцом, чьи руки вызывали по затылку мурашки отвлекая от любых страхов и монстров, что виделись девчушке в темноте. — Учитель когда то говорил нам о важности единения с собой. Познании внутреннего я через самосовершенствовании. Это важно, особенно важно для формировании ядра. И то, что высказала эта ученица.. является её искренним желанием из уважения к наставнику. Молчание некоторое время оглашает тюремные своды, бьющаяся о камень вода преисполненная ядом не заглушает ни стука сердца, ни навязчивых мыслей, взрывающихся внутри рассерженным роем. Любовь к её шиди всё ещё крепла в сердце, омрачала каждый придуманный план, каждый поступок, что рождался из искренних побуждений и это противостояние никак не умаляло беспокойства глубоко внутри. — Разбитое ядро не усовершенствуешь. В Дйюи и подавно шансов нет. — И всё же..! — Бред, коего я ещё от тебя не слышал. Видимо здесь и впрямь мозги у всех гниют, не даром тот старый лис..– голос, совсем хриплый, вскорице и вовсе срывается на кашель. Его совершенствование истощено ранами, а уж ныне в столь ослабленном состоянии и подавно. Щенок и то, едва входя уже начинал озираться с надеждой. От этой мысли с губ едва не сорвался смех, вновь прикрывшись кашлем. Будто само тело всё ещё кричало о том, что перед любимицей такого позора он не переживёт. Не для неё клубился в глубине сердца весь этот оплот ненависти,– Впрочем. Здесь ты будешь жива и здорова. Всегда в достатке, пускай и с такой псиной. Инъин не видит, чувствует, усмешку наставника скованного, ибо подобные слова давались с трудом. Она думала, что он хотел бы, чтобы хоть бывшая ученица потрудилась сбежать от монстра, обрёкшего учителя на такие жестокие пытки. Учителя.. ей никогда не понять. Он говорил, что это наказание для него заслуженно. И всё же.. как теперь отец прикажет ей жить, после всего сказанного и сделанного? — Почему? Собственный голос срывается на хрип, разделяя страдания на две души, тёмная макушка ученицы опускается всё ниже и ниже, будто в поисках поддержки, кою никогда более не сможет найти. Это всё, столь сложно, столь запутанно, столь тяжело ложится на плечи грузом, который она будто никогда не сможет поднять. И как бы не старалась, чужой голос, а после оного звук, с коим ядовитые воды начинают подниматься вновь, заставляет вздрогнуть. — Ты знаешь причину. Тяжёлая рука охранника, его присутствие, остро ощущается в воздухе. Всё тело кричало, что никому более здесь не место, а её собственное здесь, рядом, пока все эти муки не прекратятся, пока она не сможет остаться рядом, выразив всю дочернюю благодарность, что ныне кипела в сердце раскалённой до предела лавой, выказывая всё то разочарование в себе, что её настигло. — Госпожа, время вышло. Прерывистый вздох слетевший с губ, аромат чернил с пергаментом, всё происходит в один миг, но изящные длани вновь сжимают ошмётки халата на столь же мощной спине, за коей она любила прятаться в детстве, не чувствуя нивзгод, готовая преодолеть любые преграды. Это конец. Они оба это знали. И оттого.. оторваться было столь тяжело. — Я люблю тебя, папа. Шёпотом, на грани слышимости, горячее дыхание касается промёрзшего в тюремной камере кончика уха, прежде чем первая наложница поднимается одним рывком, будто если промедлит ещё секунду и впрямь останется разделить все печали. И это то.. чего отец бы желал меньше всего. Может быть ей показалось. Может от звона в ушах и внеочередного приступа паники в её голове начались первыми признаками искажения глюки. Но прочитанное по губам всё не выходило из головы, даже когда первая наложница вернулась в покои расчёсывая и без того гладкие тёмные локоны блестящие от дорогого цветочного масла. — Инъин? Глубокий голос отзывался рокотом в раздробленной на мелкие кусочки душе, а жар тела рядом – подобен плавильне, по сравнению с успокаивающей прохладой. — Я ведь говорил, что он взбередит в душе сестрицы всё горе, что принёс. Ну же. Иди сюда. В широкой груди и крепких объятиях скрываются накатившие по новой на девичьи глаза слёзы, а темнота пред закрытыми веками всё ещё вырисовывает всё ту же картину. Каменные своды, ядовитые воды и искалеченное тело бывшего наставника, что в этот момент, едва способный шевелить губами, шептал слова, коим так и не суждено было сорваться. "Я тоже, Нин-эр"