—

      — Он больше не пишет стихи, понимаешь? — в этот момент меня словно ранят в спину ножом, всаживая его по самую рукоять и прокручивая несколько мучительных раз. Я выставляю вперёд руку, не позволяя вторгнуться в моё пространство, в мой личный ад, взращенный и выкормленный с особым трепетом. Я никому не позволю окунуться в эту боль. Тем более Рихарду.       — Я больше не дышу, — говорю я, приблизившись к чужому уху до того, что касаюсь губами мочки. — Он легко отделался.       — Равноценно. Ты ведь знаешь это, как никто другой.       — Уходи сейчас же, — прошу я хищно, защищая свою добычу, выстраданную за последние полгода — иллюзию покоя и безразличия. Я смотрю на Круспе и вспоминаю, что моё сердце когда-то умело любить. Я смотрю на Круспе и вижу Тилля, свою незаживающую рану.       — Ты забрала его с собой, уходя.       Я тоже заканчивалась и истончалась с каждым днём всё больше, но в определённый момент запускается обратный процесс, и я начала наращивать броню. Только благодаря Рихарду я узнаю, что броня эта из хрупкого фарфора, и одного удара достаточно, чтоб вскрылась полупрозрачная я, абсолютно без кожи опущенная в солёную морскую воду. Я смотрю в глаза Рича, и моё тело печёт и режет ноющей болью.       — Рихард, не испытывай моё терпение. За последнее время я стала куда злее, чем была, и могу быть неожиданно жёсткой. Давай разойдёмся мирно.       — Горя больше тебя он не познал, милая, — Круспе протягивает ко мне руку, и я не выдерживаю. Выскочил на меня, как чёрт из табакерки, посреди мероприятия, где его вообще не должно было быть, и нарушает мои границы.       — Заткнись, — рычу я, лишь бы не слышать сладкие речи Дьявола, и отталкиваю чужую руку. Родную руку, ставшую чужой. Хочется зажать уши ладонями. — Просто замолчи.       — Да позволь ему хотя бы попросить у тебя о прощении. Большего от тебя никто не требует, — смирившись, выдыхает Рич полушёпотом, и я почти сдаюсь под этим его голосом, но быстро осознаю, чем может закончиться прощение. Я вновь могу оказаться одна в машине, окружённая лишь эхом собственного крика отчаяния. — Он существует только для того, чтобы бродить везде в поисках тебя. Он гибнет.       Я начинаю хохотать от ужаса, рассыпая по залу мелкие бисеринки звонкого смеха. Натужного и истерического, на грани с рыданиями. Я никогда не желала Тиллю зла; не веря в Бога, я молилась за него каждый день. Могу поклясться всем, что никогда не хотела его боли. Даже заметая следы и обрывая связи, прощаясь с каждым, кто может напомнить мне о Линдеманне, я желала ему самого лучшего.       — Раз он так отчаянно просил меня уйти, в этом и заключалось его счастье. Что же произошло? — язвительно спрашиваю я, и Рихард трёт глаза ребром ладони.       — Позволь людям быть просто людьми и совершать ошибки по глупости, из-за страха. Он непутёвый и трус, и он никогда не любил так, как любит тебя, — я подмечаю, что в отношении меня Рихард не использует прошедшего времени, и это глубоко задевает меня, края зализанной раны начинает изводяще жечь. Я пыталась залатать эти дыры в сердце долго и неумело, оставив глубокие незаживающие нарывы, и у Рихарда оказалась припасена для них тонна соли. — Он с самого начала знал, что если судьба есть, то её главный подарок для него — это ты. Но будучи молодым идиотом, он отпустил тебя, потому что побоялся сойти с ума от чувств.       Мне кажется, что Рихард попытался отобрать у Линдеманна часть его боли, по-дружески разделяя на два, и этот громадный кусок оказывается невыносимым для одного человека. Я чувствую, как чужой прочный хребет, привыкший к тоннам бед, надламывается с треском. От взгляда Круспе моё тело целиком обращается в раскалённую боль. Для меня хрупкой это горе невыносимое, слишком гигантское — знать, что они тоже болеют, что я в своей маленькой смерти не одна, пусть смерть — дело сугубо личное.       — Я ненавижу его, — выдыхаю я с отчаянием, лгу, как по нотам, словно для меня заранее заготовили текст. Горький излом губ Рихарда что-то во мне надрывает.       — Этого мне достаточно, — звучит рокочущим шумом прибоя у меня за спиной, льётся в уши раскалённым металлом, и мои ноги подкашиваются. Мне кажется, что я сейчас же развалюсь на крупные, кривые, безобразные куски мяса, боли и нежности в его широкие ладони.       Я разворачиваюсь на каблуках, чтоб увидеть Тилля и убедиться, что он по-прежнему видится мне надёжным и крепким утёсом, способным укрыть меня от всех бед. Как же мне больно и сладко его видеть. Как же мне страшно осознавать, что он больше никогда не станет мне мирной гаванью. Я мотаю головой в отрицании, но отрицаю не его слова, а его существование и присутствие.       — Пожалуйста, держись от меня подальше, — удивительно твёрдым тоном говорю я, облизнув вмиг пересохшие губы. Я смотрю куда угодно, только бы случайно не взглянуть в его глаза, но проигрываю, и это становится последним гвоздём, забитым в крышку гроба. Я ломаюсь.       Он наклоняется ко мне, расслышав слабость во вздохах, и приближается лицом к лицу. Стоя с широко распахнутыми глазами, я понимаю, что так и не смогла выбраться из своего ночного кошмара. Эти глаза снились мне каждую ночь, и эти губы каждый раз повторяли одно и то же: «Уходи». Оно набатом грохочет в моей опустевшей от страха голове. Уходи, уходи, уходи. Нужно повторить это же слово, просто воспроизвести, но я безмолвно шевелю губами, как выброшенная на берег рыба, и часто дышу.       — Прости меня, — выдыхает тот же голос в мои губы, смешивая дыхания, и привычный сценарий ночного кошмара ломается, трескается и улетает в черноту, ударившись об острую ось. Он целует меня своим извинением, не прикоснувшись к губам, и обнажает мою потерянную без него душу.       — Я не хочу. Я боюсь, что ты снова сломаешь меня, — признаюсь я так же, ему прямо в губы, и вижу расплывающимся боковым зрением, как Рихард стремительно уходит в неизвестном направлении. Мне страшно оставаться один на один с Тиллем, но я держусь смело и хотя бы просто держусь на ногах.       — Я больше пальцем к тебе не прикоснусь, — это звучит как бесповоротно принятое решение, не подлежащее обсуждению и обжалованию. — Ни за что.       Он отстраняется, и я вижу, что он действительно держит руки насильно прижатыми к швам пиджака.       — Будь проклят, — тихо говорю я. От ответного потемневшего взгляда я в то же мгновение обращаюсь в соляной столб.       — Уже, родная, — отвечает он мне вслед, и я долго слушаю непрерывно пульсирующее в ушах «родная». Нежнее меня никто не звал. Дело не в самом обращении, сколько в голосе, которым произносилось это слово тысячи раз. Я вспоминаю и катаю по черепу каждое «люблю» в этой истории, которое неизменно перекрикивается его злобным «уходи». Душа ноет, и я сбегаю на спасительный воздух.       Темнота укачивает меня, баюкает, как ребёнка, укрывает широкими ладонями и стирает с моих щёк слёзы своим ветром. Воздух стынет, мне хочется разгорячёнными руками и губами припасть к нему, глотнуть холода, но каждый вдох сопровождается волной обжигающего жара, который прокатывается от губ до самого живота.       — Ещё кое-что, — просит догнавший меня Линдеманн, опять касаясь меня лишь голосом. Я едва не подскакиваю на месте, испугавшись его внезапного появления. Уже второго за сегодняшний вечер. — Я всегда буду любить тебя. Ты всегда будешь светом, а я — твоей тенью. Я родился, наверное, чтоб брести по твоим следам, не смея дотронуться даже мыслями.       Я вздрагиваю от разряда тока, поймав его обезумевший от потери взгляд, и понимаю, что наше с ним горе одинаково огромно и отравляюще. Я чувствую тонкую красную нить, тянущуюся от его мизинца к моему; это эти месяцы она упруго растягивалась, но не надорвалась. Я так люблю Тилля, что хочу облегчить его боль сейчас же, и не осознавая, не помня себя, подхожу и прижимаюсь губами к губам. Его губы дрожат, и он не осмеливается их разомкнуть, оставляя прикосновение целомудренным и боязливым. Мне тоже страшно, но голова отключается, стоит мне нырнуть в исходящее волнами от чужого крепкого тела тепло.       Я любила его ещё задолго до нашего знакомства, я всю жизнь существовала для того, чтоб найтись с ним, и сейчас моё сердце собирается из осколков воедино.