Все твои печали

Руки, опущенные в умывальную чашу, тряслись так, словно Иуда погрузил их в ледяную воду. Он не помнил, сколько простоял вот так – опустив ладони в воду и сгорбившись над чашей, различая свое смутное отражение. Волосы, которые не могли укротить ни гребень, ни шнурок, тяжелой теплой волной упали по обеим сторонам от пылающего лица. Когда Иуда все же выпрямился, в темноте комнаты ему почудилось, что с рук у него стекает не вода, а густые тягучие капли крови. Он шарахнулся от чаши, споткнулся впотьмах обо что-то и повалился на подстилку, где до этого провел уже не одну душную маятную ночь без сна. Прижал ледяные мокрые руки к лицу, почему-то совершенно уверенный – они и правда по локоть в крови, которая еще не успела пролиться. −Неужели не минует меня чаша сия? – прошептал он. – Господи, почему ты избрал его для смерти, а меня для вечного позора? Да что там позора. Почему мне ты назначил предать его? Учителя, друга… −Потому что у тебя одного достанет решимости сделать то, что должно. – отозвался ему тихий женский голос. Иуда вскинул голову. На пороге его келейки стояла Мария, зябко кутавшаяся в отрез дорогой красной ткани. В тусклом свете лампадки у стены большие светлые глаза Марии будто бы горели изнутри незнакомым нездешним светом. −Иуда. – нежно, как занемогшему ребенку, сказала она, бесшумно проходя внутрь и усаживаясь рядом. – Кому, как не тебе – своему любимому ученику – может он доверить такое сложное и опасное дело? В тебе одном, в твоей верности и твердости он не сомневается ни на мгновение. −Верности? – Иуда, передернувшийся всем телом, едва не поперхнулся этим словом. – Как он может говорить о моей верности, требуя от меня предательства?! Мария кротко улыбнулась, качая темноволосой головой. Словно и правда слушала болтовню неразумного ребенка. Затем протянула маленькую, как у девочки, ладошку и пригладила Иуде волосы. Отерла мокрые от воды и все-таки пролившихся слез щеки. −Ты веришь ему, Иуда? – просто спросила она. −Верю. – глядя на собственные мучительно сплетенные пальцы, прошептал Иуда. – Конечно, верю. Но после всего, что произойдет, как я смогу верить самому себе? Если они казнят его… −Он знает, что делает. – строго отрезала Мария, сверкнув глазами так остро и неожиданно, что Иуда вздрогнул. – Ему открыто то, о чем мы даже не подозреваем. И все же он человек. Ему тоже нужна помощь. Наша помощь, Иуда, ибо только ты и я видим в нем просто человека. Огонек лампады дрогнул, как от порыва ветра. По стене метнулась быстрая изломанная тень. Мария замолчала, вглядываясь в ту сторону, где она исчезла, и сжимая обеими руками ладонь Иуды. −Изыди. – звонко и твердо проговорила она. – Убирайся. Для тебя здесь нет поживы. Огонек снова дрогнул. Тени заплясали по стенам. Иуда обхватил хрупкие плечи Марии, прижимая ее к себе. Та с готовностью прильнула к его груди, прячась от того, что жадно и настороженно смотрело на них из тени. −Он прав. – еле слышно проговорил Иуда. – Так или иначе, а я уже в его власти. С тех пор, как взял эти проклятые грязные деньги, для моей души уже нет спасения. Мария решительно выпрямилась, сверкнула глазами и вдруг сдернула с пояса у Иуды звякнувший кошель. Подлетела к позабытой умывальной чаше и высыпала в нее монеты, бросив кошель на пол. Опасливо косясь на замерший огонек, вернулась к Иуде и снова стиснула его руку. −Не думай о них. – ласково, но твердо посоветовала она. – Не думай о том, что будет завтра. Все будет хорошо. Возразить ей Иуда не успел. Прохладные ладони легли ему на щеки, не давая отвернуться, а полные теплые губы невесомо прижались к его губам. Оторваться от них у него уже не было сил. Ночь была душной, и Иуде казалось, что он умирает от жажды, утолить которую могли только ее губы. Маленькие прохладные ладошки гладили его пылающий лоб и щеки, перебирали волосы, унимая занывшую было в висках боль. Покрывало, в которое куталась Мария, лужей крови растеклось по полу. Рядом с ним расплескалась чернотой верхняя накидка Иуды. Ловкие проворные пальцы Марии решительно расстегнули фибулу у него на плече. Тонкая ткань поползла по груди и животу вниз. Иуда вздрогнул, выныривая из этого темного душного омута, вгляделся в прозрачные ласковые глаза напротив, перехватив хрупкое запястье. −Ты не должна. −Но я хочу. Пальцы Иуды разжались, и к его губам снова прижались ее губы. Мария надавила ладонями ему на грудь, заставив покорно упасть спиной на лежанку. Опустилась сверху – серьезная, сосредоточенная, все с тем же нездешним светом в прозрачных глазах, делающим ее чеканные черты еще острее. Огонек лампады сердито заметался и погас. В темноте не было видно, как неумолимо краснеет вода в чаше, куда Мария высыпала тридцать сребреников. Утро не принесло ни спокойствия, ни облегчения. В смутном свете, лившимся сквозь крохотное оконце, Иуда, хмурясь, рассматривал лицо спящей рядом Марии. Во сне у нее доверчиво разгладился высокий чистый лоб, трогательно разметались длинные гладкие волосы. Ее, такую маленькую и хрупкую, хотелось укрыть от всех тягот и печалей этого мира. В груди что-то больно сжалось. Иуда мучительно скривился и накрыл ладонью округлое обнаженное плечо. Мария улыбнулась сквозь сон, завозилась, устраиваясь в его объятьях. Наконец, притихла, спрятав лицо у Иуды на плече. Прокусив до крови губу, Иуда заставил себя закрыть глаза. Глубоко вдохнул едва уловимый запах мира от волос Марии и неожиданно для себя снова заснул. Во сне он снова и снова касался губами бледной бескровной щеки Иисуса. А тот молчал и улыбался, глядя своими невозможно-кроткими глазами. От этой улыбки и этого взгляда рвалось на части сердце. −Чего мы ждем здесь? – с трудом шевеля губами, спросил Иуда. Ему чудилось, что минуло уже не несколько дней, а несколько десятков лет с момента этого проклятого поцелуя – знака для стражи. Иисус тогда в ответ на прикосновение его губ, коротко улыбнулся и едва слышно выдохнул: −Спасибо… Последовать за позорной процессией на Голгофу Иуда не смог, не нашел в себе сил. Выскользнул из толпы, попетлял недолго по улицам, пока не обнаружил себя в небольшой рощице, под цветущим белым деревом. Боль и стыд душили. Хотелось выкричать, выплакать их. Но ни крика, ни слез не было. Руки сами собой расстегнули пояс, закинули его конец на такую удобную ветку… Деревья едва слышно шелестели на ветру, и в этом шелесте Иуде слышалось: −Мне ведомы все твои печали, Иуда… Один твой шаг, и я сумею утолить их… Всего шаг… Иуда тряхнул головой, потирая шею, и вздрогнул от боли, зацепив короткую царапинку чуть ниже уха – единственный след той ночи, оставленный Марией. Ветер стих, и стало так тихо, как редко бывает в полдень в предместьях Иерусалима. Иуда, будто проснувшись, оглядел цветущий церцис, неподвижно свисающий с его ветки вышитый пояс – единственное, что осталось на память о родном доме. Закрыл лицо руками и на нетвердых ногах двинулся прочь. Он не помнил, сколько бродил без цели, пока небо не потемнело, и на землю не обрушились вдруг тугие тяжелые потоки воды. Тогда-то его и нашла Мария и привела сюда, в этот грот. −Чего мы ждем? – устало повторил он. Мария, сидевшая у изножья закутанного в саван тела, бросила на него короткий взгляд. −Чуда. – отозвалась она и снова застыла, как неживая, только неприбранные темные волосы змеями поползли по ее плечам. Иуда глубоко вздохнул и закрыл глаза. Не может же такого быть, чтобы… Мягкое тепло коснулось его лица, будто в низком темном гроте неожиданно встало солнце. Радостно вскрикнула Мария. Иуда открыл глаза. И все печали истаяли утренним туманом под Его светом.