and he stole my heart

У Уги милое личико, абсолютная уверенность в себе, работа мечты и один из самых успешных сольных альбомов прошлого года. У Уги — возможность заниматься любимым делом, полная свобода действий, туз в рукаве на собственную компанию и окружение из людей, которые ее очень ценят. У Уги фигурка Бамблби у кровати, желание записать саундтрек к «Трансформерам», даже если вдруг они выйдут плохими, плотный график и деньги на счету, приходящие из Корейской Музыкальной Ассоциации. У Уги собственная квартира, подружка Минни под боком, с которой можно бесконечно смеяться, и маленькое солнышко в груди, означающее лишь одно — счастье. I used to date a rock boy… Да, она абсолютно (точно!) — просто совершенно счастлива. and he stole my heart. И не безосновательно. Уги умная, Уги красивая, и обычно это-то счастья лишь убавляет (как говорится, чем больше мыслей в голове, тем больше проблем — неправда, психологи, кстати, это уже опровергли), но особенность Уги в том, что она все это знает. Она так и говорит: «Я умная, я красивая», — и это как раз то, что обычно может сказать самый счастливый человек на планете. Уги выглядит очаровательно игриво без макияжа, и она надевает длинные юбки в цветочек и какие-нибудь топы с интересной текстурой. Но Уги бесстрашная — и она может подвести глаза тонкими стрелками и надеть спортивный наряд, будто она вот-вот собралась вступить в бой в каком-нибудь высокобюджетном (может, чуть-чуть феминистическом, но не слишком) боевике. Вообще у Уги большой гардероб — такое случается, когда ты знаешь себя достаточно, чтобы понимать, что ни один конкретный стиль ни за что не отразит всю глубину твоего характера. Уги знает, что местами она может быть умилительно уморительной, а местами — угрожающей, самоуверенной, такой харизматичной-харизматичной, что некоторым может быть чутка некомфортно находиться с ней в одной комнате. Но Уги экстравертка и любит новых людей — а новые люди обычно любят ее, так что друзей у нее много. Может быть, не совсем друзей — но приятелей так точно. Уги серьезно относится к понятию «друг»: Уги надежная, как скала, поддерживающая и очень сильная, а потому, она знает, окружена она должна быть такими же. Равноправие и равные обязанности во всем — Уги из Китая, но у нее довольно свободные нравы: она выросла на бросившем вызов традициям роке, и с тех пор ее единственное кредо «наслаждайся жизнью!». «Enjoy!». «Yeah. Enjoy». У Уги низкий голос, широкий вокальный диапазон и песни — песни в жанре поп-рок, который ей так нравится. И парень — вот уже два года как — совсем-совсем не в жанре рок (может быть, чуть-чуть), от которого она тоже все никак не может устать. Так что, да. Уги счастлива. Кондиционер работает не на полную мощность, но в помещении все равно слегка прохладно: белые стены, белые диваны, наряды в белых чехлах — и разноцветные люди, слоняющиеся туда-сюда из-за подготовки к съемкам. Это комната ожидания — и из динамиков играет кем-то поставленная музыка, пока Субин с Бомгю рубятся в какую-то игру на телефоне, иногда вскрикивая, Тэхен спит где-то в сторонке, а Хюнинкай смотрит на Енджуна — Енджуна, который танцует.             He tried so hard to win me back over… — With a couple melodies… И Хюнинкай хмурится, вслушиваясь в текст и узнавая голос, но не отрывает взгляда от лица Енджуна — такого довольного, безмятежного, что это вводит в ступор. Had to let him know that he can't play me. И Енджун подпевает песне так, словно ничего не происходит — остальные даже не обращают на него внимание (привыкли), а Кай теряется, беспокоится, и внутри начинает зарождаться такой маленький-маленький, но такой противный комочек боли. — Oh, there's this boy that I know, he made my heart beat like radio… — Хен, это нормально? — спрашивает он. — М? — Енджун оборачивается, хватая со стола снек и подтанцовывая. — Что случилось? Дам-дам-да-да… — Песня, — поясняет Кай. — Классная. I'm over that dum-dum… Я слушал раз сто. Хюнинкай пытается подобрать слова — чтобы не обидеть, не поднимать того, что поднимать не следует, чтобы аккуратно так подойти к вопросу, осторожно — а то это хен, Кай за столько лет его узнал лучше, чем себя: он не поделится, не расскажет, если что-то действительно серьезно болит: Енджун говорит, что у них своих проблем хватает, и он признателен за поддержку, конечно, но «все хорошо, Кай-я, я справлюсь». И он справляется, конечно. Разумеется. Всегда справлялся. Но Кай все равно осторожно оборачивается на остальных мемберов, вздыхает и говорит: — Тебе нормально под эту песню танцевать? Енджун не понимает. — Да. А что? To somebody like a rock boy 'cause he broke my heart… — Она не… Она не про… Это… Это же Уги-сомбенним? Енджун некрасиво хрюкает от уважительного обращения, но кивает. — Она не про тебя? — спрашивает, наконец, Кай. И вот тут Енджун замирает. И внутри Кая тоже все замирает — так себе идея поднимать эту тему в заполненной раздевалке (пусть они и в Америке, и их мало кто слушает), но спросить об этом важно, поговорить об этом важно: Кай знает ответ на свой вопрос, он понимает английский достаточно, чтобы уловить параллели, но просто так прийти и обсудить такое с Енджуном нельзя, нужен момент. Нужен подходящий, правильный момент, подводящее к теме событие — и эта песня, случайно играющая из динамиков — идеальный вариант. Единственный возможный. Но Енджун смотрит на него, как на инопланетянина, и Кай даже на секунду сомневается. — Она же про тебя, — повторяет он тихо, чтобы другие не услышали, и Енджун поднимает брови и начинает неконтролируемо улыбаться. — Ага, — говорит он довольно, а затем резко приближается и орет прямо в лицо: — Dum-dum, da-da-da-da, dum! On the radio, radio! — что аж проходящие мимо сотрудники шарахаются. И Кай совсем теряется. Теряется, отворачивается и начинает раздражаться: не то чтобы он хочет, чтобы Енджун был несчастлив — нет, вовсе нет, — просто так радоваться такой песне про себя немного… — Хен, серьезно, что с тобой? — говорит он, когда тот плюхается рядом с ним на диван и закидывает в рот пару чипсинок. — Почему ты так реагируешь, если вы расстались? И тут происходит странное. Енджун поворачивается на него с таким искренним недоумением на лице, будто он сказал, что рамен на самом деле польское блюдо. В голове Кая тут же разворачиваются миллионы вариантов: Енджун удивился, что он знает об их отношениях? Но это невозможно — он лично их знакомил, когда они случайно пересеклись во время расписаний в США в прошлом году. Они вдвоем гуляли, когда Енджуну вдруг пришло сообщение — и он тут же побежал сломя голову к машине, такой счастливый-счастливый, что Кай на секунду подумал, что ему предложили какой-то крутой контракт. Но нет, по пути он ему объяснил — его девушка в городе, а из-за туров они не виделись два месяца. Не то чтобы его отношения были открытием — они все, они все (исключая, возможно, Субина) знали, что он с кем-то сейчас встречается. Это было очевидно, даже если он единственный из всех пятерых, кто не делился, кто его девушка. Но Енджун лично их знакомил (как будто бы они до этого друг о друге не знали). Он не мог забыть. Может, он перепутал — подумал, что он знакомил кого-то другого из них? Но у Енджуна память отличная, так что этот вариант тоже отметается. Он не догадался, что Кай мог понять смысл песни? Но как будто бы во фразе «I used to date a rock boy 'til he broke my heart» нет ничего экстраординарно сложного. И Кай думает, думает — думает усиленно, что могло послужить причиной такой реакции, и он даже ломается, смотрит в глаза так непонимающе. А Енджун открывает рот. — М? Нет. Мы не расстались, — отвечает он так, будто это само собой разумеющееся. Кай вздыхает, и из него против воли вырывается, когда песня заканчивается: — А она об этом знает? Он тут же рукой закрывает себе рот, но уже поздно — Енджун валится на него со смеху, и так по-отечески, возможно, слегка снисходительно треплет его по голове. — О да, еще как. И маленький комочек боли внутри, слизняком визжащий ему о том, что у Енджуна снова тяжелый период, о котором он никому не рассказывает, потому что он ну слишком тяжелый, что Енджуна надо поддержать, потому что его бросила девушка, с которой он встречался как минимум два года, что Енджуна разъедает вина, потому что он не смог удержать любимого ему человека, — резко сникает, затихает, съеживается сам в себе и сам себя разъедает кислотой. Кай выдыхает. — То есть песня не про тебя? — Ну типа. Не совсем. Во-первых, я не рок-бой, — говорит Енджун. Кай невпечатленно поднимает брови. Половина их дискографии — поп-рок, так что аргумент не засчитывается. — Во-вторых, мы не расстались, она написала эту песню, когда мы не виделись… три? Четыре месяца? Это невыносимо из-за графиков. И это был ее способ поддержать себя. Подбодрить. — Уги скучала по тебе, и чтобы подбодрить себя, написала песню о вашем расставании? — не понимает Кай. — Мило же, да? — улыбается Енджун. — Я так не думаю. — Ой, — отмахивается он от него. — Это мило! И песня отличная. Она дарит спокойствие, когда я слишком скучаю. Помогает нам обоим вспомнить, что мы можем жить друг без друга. Кай сомневается, но больше не лезет. Тезис странный. Душа у Енджуна — нараспашку, вот только сколько бы он не говорил, что он gen-z и отрицает всю эту систему дифференциации по возрасту, Кай знает, что он никогда не расскажет ему то, что расскажет своим друзьям по 99-му лайну. И в такие моменты это жутко печалит: Каю всего-то нужно было родиться на три года раньше. Но он знает — тогда, когда они все в раздрае, тогда, когда хореография слишком сложная, когда концерт за концертом, съемки за съемками, шоу за шоу, когда поспать удается от силы четыре часа и когда девять часов тренировки не помогают синхронно попадать в ноты, Енджун — тот, кто тащит их всех вперед. Тот, кто всегда говорит: «Нет опции: «Мы постараемся это сделать». Мы должны это сделать». И тот, кто всегда советует: получай удовольствие. «Enjoy!». «Yeah. Enjoy». Вот только Уги не всегда была счастлива. Это можно сказать про каждого счастливого человека — никто никогда не бывает всегда счастлив, а то счастье, которое выверенное, просчитанное, идеальное и теплое, всегда приходит с опытом. Когда Уги было двадцать два, она влюбилась в… Не в рок-боя, но в боя точно — возможно, в рэп-боя, возможно, в дэнс-боя, но гораздо вероятнее просто в еб-твою-мать-боя, который был ее возраста и очень громко присутствовал почти на каждой тусовке корейских музыкантов, куда их с Мини приглашали. У Уги тогда был не такой большой гардероб, она тогда была не настолько харизматичная-харизматичная, но ей тогда все еще нравился рок, у нее за плечами была парочка недолгих, но приятных романтических отношений, и она уже тогда знала, что она умная и красивая. Проблема возникла тогда, когда она поняла, что ее знание о том, что она умная и красивая, в этих отношениях ей не поможет. И ведь вначале все шло идеально: они познакомились довольно быстро (распределение в к-попе по возрасту делает свое дело), довольно быстро нашли общий язык — громкие, веселые, постоянно поющие и крайне сентиментальные, — они хихикали вдвоем на диванчике, обсуждали музыку и фильмы, обнимались и танцевали вместе. Они друг друга не смущались, поскольку быстро обнаружили, что одинаковые: абсолютно уверенные в себе и совершенно точно без тормозов. Они вместе отправлялись в приключения, скидывали друг другу интересные видео, говорили обо всем. Быстро влюбились. Быстро поцеловались. Не сильно быстро из-за графиков, но все еще довольно планомерно начали встречаться. И Уги знала, что он красивый. Уги знала, что он красивый, что он умный, что он смотрит лекции по истории танцев и все время открывает для себя новые жанры. Что он практикуется самостоятельно, что он ходит в зал и точно знает, какие упражнения ему выполнять, чтобы сохранить ту форму, которая нравится ему больше всего. Она знала, что он по вечерам любит онлайн-шопинг и все время заказывает новые вещи, знала, что он почти не снимает (только если ради съемок) одни и те же сережки вот уже несколько лет, что он в потрясающе милых отношениях с женской половиной своей семьи, знала, что он плачет над полнометражными корейскими драмами. А еще она знала, что он всегда на ее стороне — всегда поможет, всегда поддержит. Знала, что он всегда ответит на звонок и на сообщение, что на него всегда можно положиться и всегда написать, если они оба в Корее: «Ты можешь на ночь приехать в квартиру?». И они бы обнимались, когда ей было плохо. Или хорошо. Или плохо-хорошо. И для Уги уже тогда понятие «друг» было особенным, она уже тогда знала — она сильная, как скала, и вокруг ей нужны такие же — и он был такой. Он был надежный, как скала. И проблема возникла тогда, когда Уги слишком сильно полюбила. I want you to fall hardest of all «Я люблю тебя», — предложение сильное, но недостаточное. Уги знала, что он ее любит. Она знала. А еще она знала, что она его не просто любит. И это разбивало ей сердце. Until the tears roll down your face Она хотела, чтобы он принадлежал ей. Saying my name or nothing at all И тогда возникла вторая проблема. Он тоже хотел, чтобы они принадлежали друг другу. I only want everything Если бы Уги тогда спросили на каком-нибудь интервью — тогда, давно, когда ей было только двадцать два, — что такое, по-вашему, любовь, она бы не ответила. Не ответила, потому что ответ «словно смерть тебя» показался бы слишком претенциозным и жестоким. Такое менеджер и Соен бы не одобрили. Шухуа бы, конечно, поддержала, вот только потом захотела бы убить того, кто своей любовью убивает ее. Уги этого было не надо. Уги пыталась сохранять спокойствие. Уги медленно умирала внутри. Уги думала, что если они расстанутся, — она действительно умрет. И они ссорились. Потому что у обоих были забитые графики, и пересекаться часто становилось все сложнее, потому что он ходил в своих коротких обтягивающих водолазках и майках, потому что он ярко улыбался и шутливо флиртовал с кем ни попадя. И Уги пыталась себя вразумить и сказать — ревность идет от неуверенности в себе, нужно разобраться с комплексами. Вот только у Уги не было комплексов. Не было никакой неуверенности в себе. И ревности, как таковой, тоже не было — все это в нем ей нравилось. У нее была просто тотальная одержимость. И она видела это в его глазах тоже — светящихся, ярких глазах, смотрящих на нее, как на единственную в мире. И иногда это действовало, как таблетка: они встречались, и она, наконец, получала реакцию, которую хотела получать двадцать четыре на семь, наслаждалась, что он принадлежит ей, что он видит только ее. А потом они вновь расходились. И она снова теряла себя. И, возможно, дело было в том, что она в свободное время смотрела «Трансформеров», а он — «Том и Джерри», а возможно, в том, что она была выращена отцом, а он — матерью и тетей, а возможно, вообще в чем-то другом, — возможно, он был чуточку более сентиментальным, а она — чуточку более самоуверенной, но когда со временем эти созависимые отношения лишь усилились, последствия для каждых оказались разными. Уги стала яростной. Она на повторе слушала «I don’t need your roses, baby, I just want your life» и, может быть, чуть-чуть сокрушалась, что эта песня была написана не ей. Она крепко держала его за руки, когда они виделись, — настолько, что иногда на его теле оставались слабые синяки, она плакала и не могла себе представить жизни без него — и от этого серьезно задумывалась о том, что будет, если они расстанутся. А в тот момент, когда кто-то задумывается о расставании (неважно, по каким причинам), все обычно всегда идет наперекосяк. И оно пошло. Серьезно так пошло. И тогда Уги поняла, что это значит — любить кого-то настолько сильно, что хотеть убить. — Мы должны это как-то решить, — сказал он как-то, когда прошло уже слишком много времени, чтобы это можно было игнорировать. Они сидели вдвоем, прилепленные друг к другу настолько, что сложно было понять, где заканчиваются конечности одного и начинаются конечности другого. — Я не могу представить себя без тебя. — Звучит романтично, — пробубнила она ему в шею. — Очень. Но в реальности так себе. Мы не сможем так долго продержаться. — Туры? — Туры. — Тогда расстанемся, пока это не зашло так далеко, — сказала она, наконец, то, что обдумывала несколько недель. Она не хотела. Боже, никто даже не представляет, как сильно она не хотела. Но боль, разъедающая грудную клетку, была невыносима: они не могли вместе гулять без масок, не могли постить фотографии друг друга, не могли часто встречаться и даже жить вместе не могли — и она понимала, что больше не может так. Вряд ли она когда-нибудь влюбится так же сильно. Нет: она уже точно ни в кого и никогда не влюбится так, никто и никогда не будет для нее также идеален, но она хотя бы будет спокойна. Возможно. Спустя годы реабилитации. — Мы не расстанемся, — ответил он твердо. — И это уже зашло. И вот тогда он ее показал: свою добрую, мягкую, спокойную душонку, о которой она всегда знала, но которая никогда не контрастировала ни с чем в ней самой. Он предложил сходить вдвоем к психологу. Это было смешно. Это было абсурдно — как минимум, потому, что они встречались всего год и их проблема была далеко не в том, чтобы сохранить отношения. И еще потому, что, они, конечно, оба знали хороших психологов — «звездных» психологов, с которыми можно было спокойно делиться переживаниями, не боясь слива информации, но никто из них не знал «звездных» психологов, специализирующихся на парах. И это было смешно. И это было абсурдно. И Уги заплакала. Потому что в глубине души эта абсолютная созависимость казалась романтичной: хоть она и знала, что это вредит ее личности и реальной жизни. Потому что в глубине души она думала, что, может быть, дело в том, что они просто любят друг друга по-настоящему — а обстоятельства и карьера мешают им выразить это в полной мере — и никакой проблемы в этом на самом деле нет. — Я никогда никого так сильно не любила. И когда он обнял ее сильнее, поцеловал в макушку и ничего не ответил, она заплакала еще сильнее. И они взяли перерыв, чтобы попытаться существовать друг без друга — без переписки, без созвонов, без ничего. Существовать своей жизнью. Друг без друга. Просто чтобы вспомнить, каково это. Been falling for you for a long time You just swim out, swim out, swim on, baby But I'ma pause here if you don't mind I can't tell if you want me in the same way Минни всегда знала, что тусовки с танцорами — самые лучшие. Не с другими айдолами, даже не с продюсерами — с танцорами, яркими, интересными, новыми, у которых совсем другая жизнь, хоть и отчасти пересекающаяся с их. Они простые, они эксцентричные, они все время — все время танцуют, они не смущаются, они делятся забавными историями и им совершенно плевать, в какой группе ты состоишь. Они с девочками готовились к камбеку — недавно вернулись из США, где записывали клип, и сейчас просто усердно снимаются во всяких шоу, чтобы ознаменовать начало продвижения. А еще у них такой небольшой отдых — чтобы набраться сил. Американские танцоры приехали с ними, чтобы отработать хореографию и записать несколько танцевальных видео. Вся команда — большая, девчачья, такая смешная и открытая, что они с Уги моментально нашли с ними общий язык. Они познакомили их со своими приятелями — другой танцевальной командой, тоже пребывающей в Корее для какого-то соревнования. И все вместе весело устроили тусовку. Ну, не совсем все вместе: сейчас в лофте находилось человек двадцать, яростно опустошали банки пива и пробовали корейские алкогольные напитки, купленные в неимоверном количестве. Здесь были лишь те, кто дружат крепче обычного — и Минни была очень признательна, что их сюда позвали. Ну, была. Признательна. Была правда-правда очень признательна и завороженно пила вино, разговаривая со всеми по очереди, иногда танцуя под играющую музыку. Чуть-чуть пьянела, много улыбалась, проверяла Уги, мечущуюся из стороны в сторону, будто желающую вынести из этого мероприятия максимум, и без умолку болтающую и смеющуюся со всеми, сама смеялась, успела завести какой-то глубокий разговор с парнем-танцором из другой команды. И в целом наслаждалась процессом. Пока не посмотрела на Уги еще раз. Пока не поняла, что та безбожно пьяна. И Минни могла это предугадать: она знала все, о чем думает ее лучшая подруга — секретов у них не было — и отношения, впервые для нее такие сильные и такие долгие, которые вот так резко и вот так необъяснимо пошли под откос без вины хоть кого-то из них, должны были серьезно сказаться на ее нынешнем состоянии. Не то, чтобы это была единственная проблема — забот у них было предостаточно — но Минни знала. Знала, что сейчас это было главное. «Возможно, моя проблема в том, что я никогда — клянусь, никогда — ничего и никого так сильно не любила. Это родной мне человек, просто идеально мне подходящий, — говорила она. — И я так боюсь потерять его. Я не знаю, почему я не боюсь настолько сильно потерять тебя — ты всегда со мной. Но я так сильно боюсь его потерять. Хочу запереть в подвале и не отпускать». И когда кто-то говорит такие вещи — Минни пыталась помочь, пыталась разобраться, что это за чувство такое вообще — не собственничество и не ревность, а вот эта гадкая боль, и Минни самой было больно, что ее так отвержено заменяют каким-то пацаном в разноцветных штанах — было легко догадаться, что вынужденный перерыв в отношениях подкосит его психику. У Уги, конечно, психика была стабильная — не зря они лучшие подруги — но не настолько. Не настолько. Она была пьяна настолько, чтобы сползти с дивана на пол и с абсолютным страданием на лице доползти до стоящей рядом напольной лампы. Минни сначала не поняла, с чего вдруг такая смена настроения, а затем услышала, чья песня играет. Она бысто извинилась и подбежала к человеку, ставящему плейлист. Ребята на танцполе, конечно, удивились резкой смене, но особо не возмущались. Танцовщица из их команды к этому времени уже заприметила Уги — она сидела перед ней на коленях и, видимо, пыталась что-то сказать. Минни подошла к ним. И Уги уже тогда почти плакала. — Мне нравилась эта песня, — бубнила она, прижимаясь к металлу напольной лампы. Минни тяжело вздохнула, и села рядом на полу. — Да, хорошая, — сказала она. — Я удалила из плейлиста все их песни, а она тут играет. Танцовщица взглянула на Минни. — О чем речь? — спросила она шепотом. Минни покачала головой. У Уги макияж размазался по лицу, и Минни подползла ближе, обнимая ее. — Все хорошо, — прошептала она. — Хочешь домой? Уги замотала головой, а танцовщица пошла за водой. — Давай поднимемся с пола, — тихо предложила Минни, но Уги снова отказалась, сильнее вцепившись в лампу. — Пусть Джун придет. Сердце Минни пропустило удар. Они с Енджуном не были полноценно «вместе» уже как с две недели — Минни часто ловила Уги на том, что та специально отвлекала себя новыми знакомствами, разговорами, какими-то случайными танцами и пением. Она много играла на гитаре в общежитии, все время хотела с кем-то погулять, выбрала подарки всему стаффу и однажды просто без причины вручила их на одной из съемок. Это было мило, но это было больно — Уги тратила всю свою энергию, лишь бы действительно не думать о нем. Чтобы их перерыв был продуктивным. И недавно она, наконец, настроилась на нужную волну: Минни раньше не особо замечала разницу между Уги «до» и Уги «после», но в последние несколько дней она ее не просто заметила — прочувствовала. Та стала менее беспокойной, почти не сидела в телефоне, говорила так много о том, что она нашла сама — а не что ей показал кое-кто, чье имя Минни старалась вообще забыть в последние недели, — что ощущалась вот почти-почти счастливой. «Почти-почти», потому что след все еще был заметен. Ниточка, которая связывала ее с человеком на другом конце Сеула, никуда не исчезла. И сегодня она дала о себе знать. Уги вспомнила. И Уги произнесла имя. — Тише, тише, — прошептала Минни, обнимая крепче, и пытаясь сообразить, что делать. Она тоже влюблялась до этого — влюблялась сильно, до болезненного расставания, но ничего подобного никогда не испытывала. Это что-то инородное, что противит ее вере закоренелой индивидуалистки, которой, как Минни долго думала, была и Уги. Возможно, и сейчас есть — возможно, в этом и проблема. Танцовщица вернулась со стаканом воды как раз вовремя: хоть Уги и отцепила лишь одну руку от лампы, она хотя бы попила. На диван рядом присели другие девушки, обеспокоено в них всматриваясь. — Ты же почти справилась, — прошептала Минни. — Хочешь что-нибудь вкусненького? — Нет. Я не могу. — Хорошо. Хочешь здесь посидеть? — Хочу, чтобы Джун приехал и забрал. «Парень?» — спросила одними губами танцовщица, и Минни на секунду растерялась. Покрутила в воздухе ладонью: «Типа того». — Ты хочешь ему позвонить? — спросила она. — Нет. Пусть просто приедет. Минни поджала губы. У нее был номер Енджуна — позвонить ему не проблема, вот только… Проблемой было все остальное. — Ты уверена? Снова хочешь его увидеть? — Я не уйду отсюда, если он не придет. Я не могу. — Точно? — Угу? — Серьезно, Уги. Посмотри на меня. Она подняла глаза, и Минни положила ладони ей на щеки. Уги выглядела мило — чуть-чуть жалко, во многом очаровательно, но в целом абсолютно раздавлено. — Я все поняла, я не могу. Не могу, — заплакала она снова. — Пусть Джун придет. Минни переглянулась с танцовщицей. — Телефон принести? — спросила та. Но Минни замотала головой: — Посиди с ней, не хочу, чтобы она слышала. Она вздохнула и поднялась, идя к выходу из комнаты. Самой звонить Енджуну и просить его ночью неизвестно куда ехать — идея так себе, но она прекрасно знала: если Уги говорит: «Пусть Джун придет», — значит, Джун придет. И неважно, с каких съемок для этого ему придется сбежать. Как Уги не всегда была счастлива, так и Енджун: совершенно неверно будет говорить, что счастье всегда и повсюду сопровождало его в жизни. У него были счастливые моменты — но он никогда не гнался за абсолютным перманентным счастьем, предпочитая уделять время и силы на то, чтобы работать для будущего удовольствия. Это удовольствие настигало его внезапно, небольшими вспышками, а затем тоска и сомнения грызли по вечерам перед сном. Постепенно, после дебюта, после разъяснения отношений со всеми своими старыми друзьями, после стабильного роста его команды, этих сомнений становилось все меньше и меньше, а проблесков удовольствия все больше. Пребывание на сцене отсвечивало искренней радостью, и уверенность в себе росла, и понимание себя росло. И все в нем, как в личности, развивалось быстро и верно, превращая его в того, кем он хотел и кем он наслаждался быть. До того момента, как он не влюбился. Снова, разумеется. Но сильно. И, возможно, сказалось то, что он рос в окружении трех любящих его женщин, может быть, то, что он привык дарить всему любовь и любить очень крепко, но эта сила в любви к девушке — такой светлой, той, кто всегда могла помочь и направить его, если он запутался, той, чье отношение к жизни и к себе его всегда восхищало, той, кого он невероятно уважал и знал, что может всегда положиться, — не сильно его пугала. Он привык любить и быть постоянным в своей любви, и когда он встретил человека, который дарит ему столько же эмоций, столько же уверенности, сколько главная любовь его в жизни — музыка и танцы, — он знал, что это будет надолго. Может, не навсегда — загадывать такое себе дороже, — но упускать он это ни за что не собирался. И он любил — сильно, по счастливому стечению обстоятельств, взаимно, вот только в какой-то момент все пошло наперекосяк. В какой — он не слишком понял, но тогда, когда вещи, которые обычно приносили ему удовольствие, начали омрачаться безосновательной тоской, вдруг разъедающей сердце — как будто бы ему надо быть с ней, вот сейчас, вот всегда — и много говорить, и перебирать волосы, и слушать музыку, и вместе смеяться. И всегда. И вечно. И первое время он не хотел обращать на это внимание — у них букетно-конфетный период, ладно, проходили, вот только дальше это все усиливалось и усиливалось, и он думал о ней всегда, и он хотел танцевать в студии только под ее песни, и гулять с друзьями без нее уже не было мочи. Но Енджун был индивидуалистом. Енджун всегда верил в себя, в свои силы и свой собственный путь, он любил людей вокруг себя, да, уделял им много внимания, но чудовищным для него было представить, что он перестанет наслаждаться собой. Просто собой. Ведь если ты любишь себя, то ты можешь дарить другим еще больше любви — неизменная истина, — но как любить себя, если тебя — одного — больше нет? Это было страшно. Это было неприятно еще потому, что Уги, кажется, первое время все устраивало, а потом она, видимо, впавши в такое же состояние, начала подчинять его себе. И в этот момент он понял, что так больше быть не должно. Потому что у них был этот разговор вначале — о ролях в отношениях, сильный-слабый, бла-бла-бла, и они оба сошлись на том, что они в первую очередь друзья — абсолютно равные. И Уги тогда поделилась с ним: она уже тогда была громкая, взрывная и жутко уверенная, и она беспокоилась, что иногда может давить на людей — неосознанно, просто, так получается. А для Енджуна было естественным не вступать в конфликты: разрешать их на начальной стадии или всегда стремиться к компромиссу. И в тот момент они схлестнулись — и когда Уги начала делать то, что так не хотела делать вначале, он знал, что время пришло. Но если бы в момент, когда они принимали решение о перерыве, его спросили, что он думает о будущем, он бы ответил: «Мы ни за что не расстанемся». Она позвонила ему ночью, когда он, уставший, возвращался домой со съемок. И будь это кто-то другой, он бы даже не взял, просто написал бы сообщение, что перезвонит завтра. Но это была Минни — а значит, это была Уги, — и они не общались несколько недель, и он даже не слушал их новую песню. Он пытался восстановить жизнь по кусочкам: наслаждаться одиночеством в комнате, придумывать новые движения в танцевальной студии, больше общаться с друзьями и на работе сместить весь свой фокус на мемберов и персонал. Это потихонечку работало. Он все еще не мог избавиться от желания ее увидеть, но он знал, что это нормально. Это естественно. Машина уже подъезжала к общежитию, когда он спросил, может ли водитель подбросить его в другое место. Вызывать такси в центре Сеула, где местами висят баннеры с его лицом — идея так себе, но он все равно так делал и сделал бы снова, если бы у водителя заканчивалась смена. Но она, к счастью, не кончилась. Минни по телефону сказала, что волноваться особо не о чем: она просто немного пьяна и очень печальна, но Енджун все равно внимательно всматривался в адреса мимо пролетающих зданий, желая оказаться там поскорее. Кончики пальцев зудели от того, что они наконец встретятся, но он старался заставить себя успокоиться: это еще не конец. Ничего еще не закончилось — проблема никуда не исчезла, и им все еще придется долго и упорно решать ее. Возможно, если повезет и Уги согласится, с психологом. Енджун верил, что они справятся, но боялся, что у них самих сил на это не хватит. Когда машина подъехала, он быстро нацепил на себя кепку и солнечные очки, добежал до здания, где ему сразу же открыли, и со всех ног понесся наверх. Поездка в лифте с расслабляющей музыкой дала ему время выдохнуть и собраться с мыслями. Да, он ее увидит. Да, они смогут поговорить. Нет, это не будет продуктивно — она все еще пьяна, и все, что ей нужно — это его забота. Он просто должен быть рядом. Так, как раньше. Когда он позвонил в дверь, ему открыл какой-то парень европейской наружности. Внутри тихо играла музыка, и Енджун, не представившись, кратко объяснил, зачем он здесь. Как только его впустили, к нему тут же подбежала Минни — уставшая, обеспокоенная и расстроенная, и ему вдруг стало так грустно за нее, что он поддерживающее улыбнуться. — Она все еще у лампы, — сказала она на корейском, и это ощущалось так контрастно по сравнению со звучавшей отовсюду английской речью. Она подвела его к дивану, и по пути он, наконец, ее заметил: она сидела, съежившись, на полу и обнимала металлическую подставку. У нее было чуть-чуть красное лицо и потекшие разводы на щеках, но она не плакала, у нее были закрыты глаза. Вокруг нее сидели две девушки, нежно поглаживая ее по плечам, а у одной в руке была бутылка воды. И Енджуну в моменте стало вдруг так приятно-тоскливо, так радостно, что она была окружена такими хорошими людьми, что они, да, есть друг у друга — но они не одни во вселенной. Мир большой, и ему бы хотелось, чтобы Уги любило как можно больше его жителей. Он сел на корточки рядом с ней, и Минни за руки увела двух девушек-американок. Он снял очки и кепку, оставив их рядом. — Хэй, — сказал он, смотря ей прямо в лицо. Ее глаза открылись. Они все еще были красные, затертые, со слипшимися ресничками, но чрезвычайно, чрезвычайно милые. Он улыбнулся. — Привет, — сказал он опять. — Привет, — ответила она хрипло на английском, и Енджун удивился. — Как себя чувствуешь? — Я не могу так больше, — продолжила она на английском, и он на секунду порадовался, что хотя бы этот язык он знал. Он бы заплакал, если бы вдруг пьяная Уги переходила на китайский. Он поджал губы, сел уже полностью на пол и подполз ближе, осторожно положив руку на ее ладонь, держащую лампу. — Что не можешь? — спросил он по-корейски. Она отцепила руку и переплела с ним пальцы. — Я соскучилась. — Я тоже. Она подняла на него глаза и скорчила эту очаровательную рожицу детской обиды — он поцеловал тыльную часть ее ладони. — Что-нибудь хочешь сейчас? — Дурацкий вопрос, — ответила она и снова поморщилась. Это было немного забавно, что она продолжала отвечать ему на английском, а он ей — на корейском, но, главное, что они друг друга понимали. В такие моменты надо говорить то, что исходит от твоего сердца, и если это на другом языке — что ж, ладно, работаем с тем, что есть. — Я хочу быть с тобой, — сказала она, опуская вторую руку. — Но я не хочу, как раньше. Она уже протрезвела — это было слышно по голосу и по тому, каким относительно ясным взглядом она осматривала их переплетенные пальцы, подняв руку в воздух. — Я тоже, — нежно улыбнулся он, не в силах оторвать от нее глаз. Она подняла голову и подползла к нему, обнимая со всех сторон. Он поцеловал ее в макушку. — Пойдем спать? — спросил он тихо. — А завтра решим, что делать. — Не уходи от меня. Он тихо усмехнулся, когда она пробормотала ему это в шею, но прошептал: — Никогда. Она не стала от него отлипать, и он предположил, что она израсходовала за сегодня всю свою энергию. Подложив другую руку под ее колени, он поднял ее на руки и поднялся, взглядом ища в комнате Минни. С удивлением обнаружил, что она и еще три танцовщицы с беспокойством смотрели на них из угла комнаты. Он взглядом попросил Минни подойти и поднять его кепку и очки. Она положила их Уги на живот, и он, перехватив Уги поудобнее, отправился к выходу. Она не спала — он чувствовал, что она задумчиво дышит ему в шею, но не стал ее беспокоить. И по этому дыханию он точно мог определить: у них все будет хорошо. Это заняло время. Больше, чем они могли бы ожидать — они даже не сразу после этого поговорили нормально, потому что, как бы то ни было, эмоциональная карусель все это время была знатная. Но они поговорили. Встречались за кулисами музыкальных шоу уже со спокойной душой и все-таки нашли психолога. И долго и упорно работали. Долго. И упорно. Выполняли задания, много говорили, много тосковали — когда из-за графиков становилось все сложнее пересечься хоть на пару часов, они напоминали себе: все хорошо, мы есть друг у друга и всегда будем. Но друг без друга мы тоже можем быть. Это было тяжело, но со временем это как-то стало работать — как и все начинает работать, когда люди очевидно хотят этого и очень стараются. И тогда Уги стала, наконец-то, полностью счастлива. И сейчас она счастлива. Она знает, что она сама по себе невероятно красивая и умная, и знает, что знание это дает ей невероятную силу. Она знает, что окружена множеством людей, которые ее любят и поддерживают. Знает, что она занимается делом, о котором всегда мечтала, знает, что у нее полная свобода творчества, лучшая подружка Минни под боком, с которой можно вечно смеяться и отправляться в приключения, знает, что она незаменима и что она умеет наслаждаться собой. И Енджун тоже счастлив. Может, чуть-чуть меньше, потому что он все еще за счастьем не слишком гонится, но он знает, что он работает на любимой работе, что он окружен людьми, которые всегда освещают его день, которые знают все его недостатки и слабости и которые очень его любят. Знает, что он всегда будет пробовать что-то новое, что он никогда не устанет от того, чтобы слушать музыку на виниловом проигрывателе и изо всех сил бежать к тому, чтобы быть единственным и неповторимым. И они оба знают, что они есть друг у друга. Может, не всегда онлайн и не всегда в одном городе, может, по полчаса в день на звонок и по мимолетной улыбке на музыкальной премии, но они есть друг у друга. Далеко, близко, неважно — они старались и работали, чтобы стать друг для друга константой, которая не отвратительно сильно влияет на их жизни, но делает их ярче, приятнее, любимее. И, возможно, теперь уже это не так несбыточно — то, что они никогда не расстанутся. Nothing's gonna stop us, we will be forever Our story's never ending, for sure