Часть 1

Я сидел на ограждении и смотрел на снующих у разлома солдат. Полы моей куртки с вырезами для крыльев развевались на ветру, но меня это не волновало. Было удушающе плохо от рвущейся энергии — и не только из-за неё. Я, бессмертный ангел, но, как и в тот день, сегодня, при внезапном появлении живого Авеля, пришлось... Нет, не вспомнить — это было со мной всегда, с того самого момента — но произнести вслух все, что случилось в тот день. При ней. Лэйн... Она всё ещё там, с Авелем. Что, если больше не захочет меня видеть? Наверное, будет права, ведь... Лёгкая поступь, едва уловимая морозная энергия и... — Теперь и не поймёшь, это закат или рассвет, — раздался за спиной ее голос. Я безразлично посмотрел на красное небо, бросил: — А нужно? Она подошла, встала совсем рядом, оперевшись на перила. — Солдаты привезли ещё партию ловушек. Донован и правда не поскупилась, — спокойно констатировал я. Лэйн на секунду повернула голову, и на миг я поймал отблеск ее глаз — два озера расплавленного серебра в обрамлении инея на ресницах. Затем, вновь только профиль, застывший в созерцании бездны. — Неважно выглядишь, — всё же обронила она. — Может, хочешь отдохнуть? Я послежу. И вернуться к Авелю? Нет, оставить её наблюдать за выстраиваемой Донован ловушкой, одну? Ни за что. — Всё в порядке, не нужно. Мне плохо не из-за усталости, а из-за силы, которую тяжело сдержать. Повисло молчание. Я ждал, заговорит ли она, но нарушить тишину сам не смел. Ее мысли я обещал не читать — да и вряд ли смог бы, даже если сейчас очень хочется. Лишь снежный вальс нарушал безмолвие: белые хлопья кружились в такт незримой музыке, странно контрастируя с кровавым заревом неба. Пока Лэйн внезапно не коснулась моего плеча. Она изучала мой профиль взглядом, будто это она могла прочесть мысли, затем прижалась сильнее, почти положив голову на плечо. Я повернулся, встретившись с ней глазами , и замер: «Её чувства... пробуждаются. Баалу это не понравится» — пронеслось в сознании. — Каин... — её шёпот оборвал ход мыслей. — Я понимаю, почему не рассказывал о брате. Всё понимаю. Тебя понимаю, — голос дрогнул, став глубже прежнего. «Никто из отряда не сможет понять тебя» — всплыли в памяти мои же слова. Теперь они ощущались иначе. Если б она только помнила... Помнила, как он, ведомый печатью и нерушимым договором с Тьмой, истязал её в темнице. Как день за днём, прикованную цепями к сырым стенам, заставлял кричать от боли — то ледяными иглами, пронзающими кожу, то пламенем, оставляющим узоры ожогов на обнажённом теле. Теле, истерзанном цепями, сияющее в полумраке капельками крови и пота. Я не должен был привязываться. По многим причинам, не должен был. Но в те редкие мгновения, когда её взгляд встречал мой сквозь решётку клетки... В те редкие моменты, когда жжение Его метки хоть немного отпускало, и я мог говорить с ней, её мысли звучали как эхо моих. Впервые за вечность кто-то мыслил со мной в унисон. И это, капля за каплей, сделало ее важной для меня, привязало к ней незримой нитью. Глупо, для бессмертного существа, для ее палача, не мыслимо, но холодный узел страха сжимал грудь: когда воспоминания вернутся, она увидит лишь монстра. Вряд-ли в дни пыток, она испытывала ко мне что-то кроме отвращения. Оно вернётся и мать окажется права: нет никого кто бы любил меня. Я поймал её взгляд — в нём не было страха, не было презрения, которые я ожидал увидеть уже после одного того, что она узнала сегодня, лишь тихое упрямство, знакомое до боли. — Каин?.. — она коснулась моей щеки, и её пальцы затрепетали, будто касались раскалённого металла. — То, что случилось в прошлом, не имеет для меня значения... если только оно не имеет значения для тебя. Губы её приоткрылись в миллиметре от моих. Ветер подхватил снежинки, закружив их в танце вокруг нас, а я поймал дрожь, пробежавшую по её коже, глазами. Губы сами потянулась к её виску, вбирая тепло, словно пытаясь впитать саму её суть. «Стоит ли сейчас?» — метнулось в голове, но её дыхание, сплетающееся с моим, в момент, когда я отстранился, уже стирало все границы. Её пальцы вцепились в складки моей куртки, притягивая еще ближе, а я, вопреки всему, думал лишь о том, как хрупко это мгновение: два изгоя под кровавым небом, где даже время замерло, боясь разрушить хрусталь этой иллюзии. Она прижалась губами к уголку моего рта, смывая сомнения тихим вздохом. Её пальцы медленно скользнули по моей шее, оставляя за собой дорожки огня, а я — позволил. Позволил себе забыть о Баале, о печати, о вечности, что всегда казалась проклятием. «Лжец», — прошипело где-то в глубине. «Ты знаешь, чем это кончится». Но тепло, робкое и жадное одновременно, растеклось по жилам, смешиваясь с горечью. Ее пальцы, запутавшиеся в моих волосах, дрожали, но не отпускали. «Понимает... Принимает...» — ритмично стучало в висках, заглушая шепот разума. Но за этим шёпотом уже поднималась буря: «До каких пор? Когда Баал разорвёт эту нить?» Отец лжи ведь уже стучит в двери её подсознания, подбрасывая в сны пепел ненависти. Скоро её сердце станет чашей с ядом, а взгляд — лезвием. И я... я буду стоять рядом, как тень, потому что не в силах ни остановить её, ни покинуть. «Пусть возненавидит мир. Пусть возненавидит меня. Но сейчас...». Я обвил её талию, прижимая так близко, что под ладонью чувствовал каждый удар её сердца — быстрый, живой, все ещё человеческий. В этом поцелуе не было ничего святого — только ярость против судьбы, против часов, отсчитывающих наши последние минуты. Скоро она увидит меня в тех стенах темницы — своё тело, искажённое болью, мои руки, наносящие удары... Но сейчас, в этот миг, её губы шепчут «я здесь», и я — слабый, жалкий, алчущий — верю. Она откинула голову, подставляя шею моему дыханию, и мир сузился до точки: её аромат, смесь железа и полыни; мурашки, бегущие по коже; мой голос, повторяющий её имя как заклинание. Лэйн. Лэйн. Лэйн. Будто от количества раз,что я произнесу это заветное сочетание букв зависит, сколько ещё продлится эта реальность. Я знал чем это чревато, но целовал её, как обречённый. Знал, что это яд. Знал, что за это прикосновение, как и за любую близость с ней до, придётся заплатить, и с каждым разом всё больше, однако сознательно шел на это. Пусть ненавидит мир. Пусть станет его разрушением. Но до последнего… она будет моей, а я ее.