Эхо

Шэнь Цинцю скрывает свои эмоции ото всех, создавая себе ложный образ, в который бывает слишком просто поверить. Люди без зазрения совести считают его низким человеком, способным на любую подлость. Конечно, это не далеко отошло от правды, однако хотя он не виноват в большинстве грехов, которые ему приписывают, он не спешит их переубеждать. Злые языки порой ранят хуже ножа, но он обманывает себя в том, что его не задевает чужая недалёкость и неумение заметить правду через пелену слухов. Ложь. Ранит ещё как, до треска зажатого в руке веера. Но обязательно ли другим об этом знать? Шэнь Цинцю на публике - воплощение скуки и безэмоциональности. Ничто не цепляет его взгляд, он плывёт среди других сам по себе, словно небожитель, отрешённый от мирских забот. Часть людей его презирает, а другая часть восхищается, пусть он сам и чувствует себя лишь камнем, покрытым сусальным золотом для придания фальшивого блеска, всё это проходит мимо него. Навязанные привычки - держать осанку, вплетать нити изящно завуалированных оскорблений в сладкие речи, саркастически льстить, избегать грязи и бессмысленных занятий. Всё это было правдой о Шэнь Цинцю, но не о Шэнь Цзю, который пусть и провёл часть своей жизни в холоде, лишениях и грязи неприветливых улиц, всё ещё жил внутри него, горящими из темноты глазами напоминая о прошлом, от которого никуда не деться, о том, что он всегда будет сидеть внутри, сколько бы он не пытался замаскировать его присутствие. Шэнь Цзю был резким, грубым, буйным и непримеримым. Он громко ругался, дрался как дикий зверь, глотал злые слёзы и всегда возвращал причиненные себе обиды. Шэнь Цзю пылал желаниями, жизнью, яростью, напоминая пламя, которое пытается погасить ветер, росток, пробивающийся через горную породу. Сила, эмоции, даже собственная натура были его индивидуальностью, но всё это ему пришлось отринуть, когда на горизонте замаячила возможность вместе заполучить новое имя и обрести власть. Шэнь Цзю не смог бы добиться высокого положения, укрепиться в жизни, пустив корни. Однако мог кто-то другой. И уже скоро было понятно кто именно. Буря, раньше неудержимо бушевавшая в его бунтарской душе, постепенно притуплялась. С течением времени эмоции растворялись в стабильной рутине бытия лордом пика, учителем, владельцем легендарного меча Сюя, каких только ярлыков на него не навешивали, то превознося, то макая в грязь. Перед глазами сменялись времена года, монстры, свитки, люди. Богатства начали терять в его глазах свою ценность, хотя он продолжал тянуться к ним из-за машинального желания заполучить всё себе, пусть и не видя в приобретаемом никакой практической пользы. Уже совсем немногое могло разжечь в нём искренний интерес, вызвать настоящие эмоции, погребённые под нагнанным равнодушием к происходящему, становящемуся реальной частью его характера. Однако в это совсем немногое крепко-накрепко и неотъемлимо входил Лю Цингэ, в какой-то момент появившийся в его жизни.  Для внешнего мира он был словно вооружённая до зубов крепость, на которую решался бросаться лишь он один, ещё до того, как то, что из себя представлял Шэнь Цзю, стало чем-то неприступным. Лю Цингэ, деливший людей на хороших и плохих. Лю Цингэ, застревающий в крайностях, внушительных амбициях, кипящий праведным гневом, яростью и неудержимой чистой силой. Лю Цингэ, который раздражал тем, как всё само падало ему прямо в руки. Лю Цингэ, который почему-то именно к нему из всех людей привязался. Что-то себе придумал и воодушевился как наивный ребёнок. Злился, бросался в бой, врывался в личное пространство без приглашения, вечно пытался выяснить то, что его не касалось и назначал бесконечные поединки, глубоко оскорбляясь, если получал в ответ только игнорирование и подлости. Он был тем, кто рычал, пыхтел и хрипел без смущения, тем, кто не обращал внимания ни на свою красоту, ни на своё благородное происхождение, не давая им хоть как-то на себя повлиять. Импульсивность, тупое использование данных жизнью благ, неумение остановиться и подумать - именно те качества, которые Шэнь Цзю в мужчинах презирал олицетворяли этого буйного везунчика.  Они так и не смогли поладить, однако неприязнь была взаимной. Лю Цингэ не умел смотреть гибко. Он замечал мельчайшие детали, чувствовал малейшие подробности, но совершенно не мог растолковать их значения. Неудивительно, что не найдя чего-то оправдавшего его мысли на его, Шэнь Цзю, повод, на него обозлился, но к его разочарованию не отстал. Игнорировать бесконечные нападки долго не получалось, однажды Шэнь дал отпор и так они стали враждующими соперниками в глазах общества.  Однако за очевидной неприязнью друг к другу стояла не только разница во взглядах на жизнь. Лю Цингэ был одним из числа немногих смельчаков, пытавшихся заглянуть сквозь маску высокомерия, обнаружить в защите трещину, увидеть то, что Шэнь Цинцю яростно прятал. Докопаться до истины, даже если придётся порыться в куче грязных секретов. Он постоянно чувствовал его пронзительное раздражающее присутствие, заставляющее его вскипать с впечатляющей скоростью. Бурлящая злость, презрение, предвкушение битвы, из которой он выйдет победителем, ехидность, тревога, отвращение - в годы становления Шэнь Цинцю больше ничего не могло его оживить так, как пребывание рядом с Лю Цингэ.  Жизнь текла своим чередом, ни мелкие происшествия, ни чужие смерти не оставляли на естественном ходе вещей значимый отпечаток. Она всегда была скоротечна, даже для тех, кто возвышался над обычными людьми благодаря золотым ядрам, дарящим бессмертие, потому что они не могли служить постоянной гарантией против всех опасностей, встречающихся на пути. Вместе с такой высокой стадией культивации приходит ответственность, которую не все могут выдержать при неожиданных обстоятельствах. Когда находятся такие хрупкие аспекты жизни, в которых никакое заклинательство не сможет помочь, случается трагедия. Случайная, не ждущая, когда будешь к ней готов. Всё случилось слишком внезапно. Шэнь Цинцю не успел толком осознать произошедшее, когда покидал пещеры Линси и направлялся на шум криков и разрушений, к месту, где на пики Цанцюншань вторглись демоны. Вокруг мельтешили чужие лица, на руках остывала кровь. Цинцю даже не смог толком запомнить что произошло в тот день, мысли уносили его далеко, туда, где так и остался лежать Лю Цингэ. Возможно, его уже успели найти за время, которое он здесь находился, рассеянно контролируя ситуацию, стараясь забыть недавний ужас. Всё завершилось быстро, так же, как и началось. Шэнь Цинцю невидящим взглядом смотрел куда-то за горизонт, понимая, что ему нужно прийти на место проишествия и рассказать что произошло. В груди поселился могильный холод. Успешное окончание битвы не отменяло простой и жестокой правды. Если он вернётся обратно в пещеры, то никого не обнаружит. Лю Цингэ больше не было в живых. Его свет погас, не покинув каменных сводов.  Смерть. Это слово, которое Шэнь Цинцю долгое время не вспоминал. Вместе с достижением стадии золотого ядра потребность думать о ней постоянно исчезла. Смерть случилась не с человеком, которым он дорожил. Умер всего лишь один Лю Цингэ, с чего бы ему грустить, если они были врагами? Однако на душе всё равно было гадко. Что-то странное клокотало во всём теле эхом чужой боли. Лю Цингэ настигло тяжёлое искажение ци, он скончался именно из-за этого, а не из-за того, что Шэнь Цинцю решил добить умирающего собрата по секте. Наоборот, он пытался сделать всё, что было в его силах, но всё равно не смог его спасти. Не хватило сил, навыков, умений, а может спокойствия? Почти стыдно понимать, как с того момента и до сих пор его незаметно потряхивало. Он должен был помочь, таков был моральный кодекс Цанцюн, но не его собственный, он был не обязан помогать. Если он приложил все усилия, никто не должен обвинять его в том, чего он не совершал, однако так было только в нереалистичной теории. Шэнь Цинцю, зная о своей нечестивой репутации, не мог и понадеяться на то, что кто-то поверит, будто Лю Цингэ погиб сам. Обвинения посыпались как град, разбиваясь о бесстрастное лицо, летя кинжалами в спину. Они клеймили его словами, полными ненависти, будто он сам не был способен на сострадание, будто не был способен на скорбь и в целом не являлся живым человеком, который может воспринять что-то близко к сердцу. Каждый кому не лень поливал его грязью, а он гордо молчал, снося унижение с достоинством. Он позволял им. Потому что знал, что бесполезно переубеждать. Но страшнее всего этого было только то, что частично они правы, пусть и совсем в малом. Именно он был рядом и не смог ничего сделать, даже позвать лекаря с пика Цяньцао. Всем было глубоко всё равно на его чувства, ни капли сочувствия, ни капли доверия. Для него и Ци-гэ, всегда бывший исключением, хрупким оплотом уверенности, смешался с общей массой, после того, как с сомнением отнёсся к настоящей причине смерти Лю Цингэ. Даже тогда Цинцю смолчал, хотя сердце разорвалось на куски. Лишь развернулся и ушёл, и никто не увидел, что происходило за маской дежурного равнодушия.  Там, где когда-то просыпались жгучие от своей жизненной силы эмоции, разверглась бездна. Дыра, пронзившая его насквозь, проглотившая огонь в мёртвой темноте. Некому было заметить, как замирали его движения на пол пути, как дрожали его руки, когда он оставался наедине с собой и разрушительными своей тишиной мыслями в бамбуковой хижине. Никто не мог заметить обсидиановой траурной кисточки, лежащей глубоко в рукаве. Никто не знал, что Шэнь Цинцю скорбит, он и сам гнал от себя эту мысль, однако самообман не мог скрыть истинного положения вещей.  Он скорбел по Лю Цингэ. По его вечному сопернику. Раздражающе маячащему рядом белом огоньку. О человеке, которого он, боялся себе признаться, что уважал. Когда Лю Цингэ направлял свою силу в нужное русло, он возвышался в его глазах. Когда проявлял сострадание к сирым, убогим и брошенным, это вызывало в нём не просто отголоски раздражения, зависти, но и одобрения. Немногие действительно позволяли себе замараться о неприглядную нищету. Лю Цингэ же такой грязи не боялся, тем самым притягивая к себе недоверчивый взгляд, ищущий подвох. Всё таки, он пробуждал в нём многое. Возможно, что-то куда большее, чем простые эмоции, и оттого опасное. Эта мысль отравляла воспалённое сознание хуже яда, разъедая что-то слишком уязвимое, то, к чему никто не должен был прикоснуться. Он отталкивал её с остервенением, неистово отрицал, а она возвращалась снова и снова, преследуя его во сне и наяву. Мог ли он скучать? Если не по самому Лю Цингэ, то по тому, что он ощущал, пока тот был рядом? Нет. Это было решительно невозможно, даже нелепо. Чтобы он, Шэнь Цинцю, скучал по какому-то варвару, не скупившемуся на жестокую правду, не прячущему свои мысли нетактичному грубияну? Конечно, он не переносил, когда люди врали ему, видеть истинные намерения было куда лучше размышлений о том, когда собеседник ударит в спину, но какая разница? Нет, он не скучает. Он просто ощущает огромную зияющую пустоту, которую нечем закрыть.  То, что раньше заполнялось яростными спорами, переходящими в валяние по земле, колкими насмешками, обоюдным упрямством, опустело. Кипящая агрессия, не находя выхода, потухла. Теперь там , где когда-то было что-то живое, сквозными ветрами гудела тишина, сковывающая уже погасшее пламя души вечными льдами. Всё вокруг будто вторило его горю, не давая полноценно забыться. К тому же, неприятным сюрпризом обнаружилось то, что сокрушающее большинство вещей отзывалось внутри колючим воспоминанием, связанным с ним. Когда получалось погрязнуть в рутине, какие-то случайные мысли, будто Лю Цингэ ещё жив, заставали его врасплох. Ему не просто казалось, что он вот-вот снова выломает дверь с одного мощного пинка и помешает работе над отчётами, нет, он выжидал когда это произойдёт. Неумение Лю Цингэ аккуратно относиться ко всему подряд, не важно чего касалось дело, не важно чем был занят тот, к кому он вламывался, было привычно как смена дня и ночи, оно не могло просто испариться в никуда после стольких лет. Однако, ничего не происходило. Сколько бы он ни ждал, мёртвые не могли воскреснуть. Сколько не молись, сколько не желай, Лю Цингэ исключением не являлся.  Выедающая душу тоска прокрадывалась наружу, застывала в тенях реального мира и преследовала разум в размытых образах кошмаров. Апатия сомкнула над головой непроницаемый купол, заблокировав свет. Вкус любимых сладких угощений и крепкого вина потерял всю прелесть, прочитываемые трактаты уже не передавали заложенный смысл и ничем не запоминались, собственные работы, будь то поэзия или картины, блекли на глазах. Шэнь Цинцю, незаметно для себя, оказался на дне пропасти, из которой не было видно выхода, существуя дальше как какой-то механизм, подчиняющийся злобному замыслу судьбы. Та тишина, о которой признаться он был не в силах, была не подвластна лечению.  Шэнь Цинцю застрял в ловушке собственных эмоций, теперь звучащих как слабый отголосок старого величия. Они больше не поддавались пониманию, звенели где-то на фоне, не мешая текущей мимо него жизни, теряясь среди шума окружающих. Его потерянный вкус к жизни, боль, скорбь, досада, бессилие, треснувшая обсидиановая кисточка в рукаве и тихая любовь к мертвецу будут навечно погребены под холодом жёсткого безразличного ко всем господина, образа Шэнь Цинцю, который ему предстоит пронести на своих плечах до самого конца.