Часть 1

Философия Хару всегда заключалась в одном: он плавал вольно, без оков наград и времени, которое нужно было улучшить, лишь бы в очередной раз побить новый рекорд, неважно, чей именно. Благодаря этой философии к нему и тянулись все, завороженные тем, как он плавал, как рассекал пальцами воду перед тем, как погрузить в образовавшуюся воронку полностью руку, а затем толкнуться вперед всем телом, разрезая появившиеся волны. Хару плавал так, будто дышал в воде: он походил на дельфина, который с легкостью мог продираться сквозь толщу воды, не боясь ее раскрытой пасти, из которой веяло непроглядной тьмой. Неудивительно тогда, что к нему все тянулись: Макото, который с самого детства хотел плавать именно с ним, Нагиса, который плавал с ними в одном клубе и который всегда завороженно восклицал «как круто!», когда видел плавание Харуки, Рей, увидевший красоту в нелюбимом спорте. О да, совсем неудивительно, что даже Рин, гнавшийся за будущими победами, за медалями и кубками, за мечтой своей вроде как, но еще и за мечтой отца — неудивительно, что даже он, сам вроде как пловец неплохой, тоже увидел плавание Хару, его «волю» в воде… Неудивительно, что Рин тоже к нему потянулся. Ну, знаете, до момента, пока не уехал в Австралию. До момента, пока его она не сломила, превратив в «неудачника» якобы, который и плавать-то толком не умеет! Вернувшись в Японию через год на праздники, снова проиграв Хару, который своим «вольным» плаванием всё еще притягивал ближе в, как оказалось, пучину… Рин «ушел» из спорта. И тогда же Хару перестал следовать своей философии, которая оставалась смыслом его жизни когда-то. Даже после того, как Нагиса и Макото уговорили его снова открыть плавательный клуб, философия Хару не вернулась. Да, он продолжал плавать, вроде как снова вернулся к «вольному» стилю, вроде бы он вновь поверил воде и решил простить себя, дать самому себе и воде еще один шанс… Хару снова захотел «стать свободным», что у него почти получилось, раз даже Рей признал его красоту в воде, вот только… Вот только Рин снова вернулся, заставляя вспомнить о победе на первом году обучения в средней школе, когда Рин со слезами на глазах гневно, ядовито выкрикнул, что уходит из плавания… Эти воспоминания, всколыхнувшиеся, подобно водорослям в воде во время шторма, заставили Хару запутаться лишь сильнее, когда он столкнулся с тем, кто и научил его плавать «для других», а не для себя и воды. А потом, во время тренировочного лагеря, куда они поехали увеличивать выносливость и где столкнулись со штормом… Хару вроде как вновь вернул себе свою «вольную» философию, вроде бы снова почувствовал трепет в груди от осознания, что он будет плавать с ними… с командой, с людьми, которые точно также хотели плавать с ним! …Но Рин опять ворвался в его жизнь, вновь глазами цвета сочных зерен граната завлек к себе ближе, вроде бы и кидая глупость за глупостью («ты будешь плавать для меня», «я выиграю, будь уверен»), но при этом снова Хару цепляя чем-то таким, из-за чего… Из-за чего философия Хару изменилась. Он перестал плавать для себя, перестал «чувствовать» воду, перестал относиться к ней как к другу, как к члену семьи. Он перестал быть… самим собой, как бы странно это ни звучало. Хару перестал «быть свободным» — а все потому, что Рин все-таки сумел сковать его по рукам и ногам, вот только не желанными наградами и кубками, не стремлением превзойти всех в целом и самого себя в частности… Рин сковал его собственными желаниями и словами («я буду участвовать в эстафете»), заковал руки Хару резким «я не буду больше плавать с тобой», которое стало спусковым крючком для того, кто никогда прежде не задумывался ни о славе, ни о чем-то еще, что включало бы в себя что-то, помимо «вольного» плавания. И все для того, чтобы потом дать ему надежду, заявив, что он, Рин, примет участие в эстафете: и вот еще один способ, которым он снова сковал Хару, на этот раз не только на руках оковы из родниковой воды защелкнув, но и путами связав ноги и даже шею, не позволяя вдохнуть ни глоточка свежего летнего воздуха. …Хару вновь перестал быть свободным, пусть и мнил бездумно, что всё якобы хорошо, пока он может плавать… Пусть он и ходил на тренировки, пусть и продолжал с усердием тренироваться, чтобы вновь поплавать с Рином… Этого было недостаточно, чтобы скинуть с себя кандалы, которые обвивали все части тела, нужные для плавания, чтобы снова вернуться во времена, когда он плавал лишь для себя… Всего этого, к чему он стремился ради Рина, было недостаточно, чтобы снова стать «свободным». Так что неудивительно, что в конечном итоге Хару перестал плавать «красиво», перестал плавать «для себя», перестал восхищать и привлекать чужой взор. Хару перестал наслаждаться водой и быть ее частью, он перестал быть… Перестал чувствовать «свободу», ради которой все это время и погружался в воду глубже и глубже, пальцами желая достать илистого или плитчатого дна, почувствовать толщу воды, которая смыкалась бы над головой и всем телом, погружая его в свои холодные, мокрые объятия. Рин не просто приковал его ко дну бассейна, из которого мог бы быть выход лишь наверх, но и рядом с ним себя запер, приковывая Хару к себе, при этом не желая всплывать наверх к солнцу, эгоистично желая, чтобы Хару плавал лишь для него и рядом с ним. Совсем неудивительно, что перестав чувствовать «свободу» в воде, позволив себя сковать ожиданиями и чужими эгоистичными, маслянистыми мечтами, Хару перестал быть свободным. Перестал быть тем, кому сам Рин в детстве желал показать «нечто прекрасное». Как жаль, что как бы все ни нахваливали в детстве Хару за то, с какой легкостью он занимал первые места, за то, с какой свободой он плавал, рассекая ладонями и ногами воду — он всё-таки не был свободен. Его по рукам и ногам продолжали связывать ожидания Рина, мечты Рина, его желания плавать с сильнейшими и с ним. Хару не был свободен. До тех пор, пока Рин смотрел на него горящим взглядом, а котором читалось горячее «не отпущу» и «ты будешь плавать для меня»… Хару свободным стать попросту не мог. И даже когда настало время заплыва на сто метров вольным против Рина, когда Хару смотрел в зеркало и видел знакомые черты и взгляд, потухший и чрезмерно синий, не голубой, как гладь бассейна, а темный, подобно морскому дну — даже когда он прошептал самому себе «настало время снова стать свободным», имея в виду, что он сорвет с рук и ног своих оковы, которые защелкнул на нем Рин без его на то согласия… Даже когда Хару уверовал, что станет свободным, потому что у него были друзья, которые хотели плавать с ним и с которыми — о чудо! — хотел плавать он… Хару свободным так и не стал. Наоборот: после поражения он лишь сильнее скрутил на запястьях своих кандалы, вроде бы и снимая тонкие веревки, которые Рин завязал на его теле когда-то, но при этом самолично меняя их на стальные, когда смятение на всегда вроде бы ровной глади его эмоций заставило воду пойти рябью. Хару всегда было плевать на победу. Он ведь должен был стать свободным от Рина и его ожиданий после этого заплыва, и неважен был результат: разве не должен был он вернуть себе свою свободу, которая принадлежала бы ему даже без Рина? Разве… этот заплыв значил хоть что-то для Хару? Ведь нет же, нет… Хару просто хотел плавать «вольно», он просто… Просто хотел плавать дальше… Но дело было вовсе не в этом, не в поражении Хару и не в победе Рина, а в словах того, кто подарил надежду перед тем, как навеки забрать ее, с улыбкой капая ядом: «Я больше не буду плавать с тобой. Никогда». Именно тогда, пальцами ног чувствуя гладкое дно бассейна, взглядом цепляясь за свое имя с цифрой «2» на билборде с результатами заплыва, гладя на отдаляющуюся спину Рина, который больше не хотел плавать с ним… В глазах Хару, в которых всегда загоралась яркая звезда при упоминании плавания, что-то взорвалось перед тем, как потухнуть навеки, без шанса на повторный блеск, ведь нельзя зажечь то, от чего остался один лишь пепел, ведь так? Хару вновь перестал быть свободным — но почему? Почему он чувствовал в себе такое разочарование, хотя раньше ему всегда было плевать на места и на кубки, на победы, поражения, мечты и желания? Почему он вновь хотел цепляться за того, кто уже второй раз сердце ему разбивает, то уходя из спорта «навсегда» якобы, то его самого бросая с той же легкостью, с какой Рин бросил когда-то плавание? Почему Хару разочаровался, в очередной раз столкнувшись с глазами Рина, в которых плескалась обида, смешанная на этот раз еще и с разочарованием? Почему Хару… не вернул себе свободу, хотя Рин давно перерезал веревки, которыми он его и сковал? Ответ нашелся чуть позже, когда Хару, проплавав весь день в бассейне клуба после поражения, вернулся домой, обнаружив заснувшего у выхода Макото с его телефоном в руках. Прослушав голосовое сообщение, оставленное Нагисой и Реем, где они перебивали друг друга, крича что-то о том, как волнуются за него… Хару вновь ощутил непонятное «что-то», которое в нем заглушил голос Рина, твердивший, что «плавать вместе» они уже никогда не будут. Хару вновь ощутил чувство, которому его научил именно Рин, но которое Рин же и отобрал после своей победы в заплыве на сто метров вольным стилем. Но при всем этом… Взгляд Хару изменился. Смотря на своего лучшего друга, заснувшего в неудобной позе, с голосом Нагисы и Рея, которые в голосовом сообщении почти слезно умоляли его принять участие в эстафете, на заднем фоне и ощущая нечто, название которому Хару никогда прежде не давал… Хару наконец улыбнулся. И наконец ответил на свои «почему». Все было просто: он просто хотел плавать дальше. Не в одиночку, а с людьми, которые вновь пробудили в нем это чувство, которое ему когда-то показал Рин, но которое всегда, казалось, горело в сердце Хару. И этим чувством была, конечно же, любовь. Ведь если не любовью, то чем еще можно было назвать то, чему его научили в детстве Рин и его друзья?