Глава 14 Бог... и реинкарнация

      Дни шли. Тусклые. Длинные. Один за другим. Сатору продолжал жить. Он преподавал. Он выезжал на задания. Он с лёгкостью уничтожал проклятия, как всегда. И всё время искал.       Искал Гето.       Искал её.       Следы. Обрывки слухов. Нечёткие ощущения. Иногда — ночью, когда всё вокруг стихало, он доставал телефон. Открывал экран. Пусто. Ни звонка, ни короткого сообщения. Она не звонила, и это беспокоило его куда сильнее, чем он позволял себе признать.       В перерывах между заданиями он сидел за столом, разложив перед собой дневник Элоана. Тот самый, который казался ему когда-то просто набором чужих воспоминаний. Теперь он чувствовал его иначе. Как карту. Как последнее связующее звено. Он переводил текст. Строчка за строчкой. Медленно. Вдумчиво. Как будто боялся пропустить что-то важное. И узнавал. Как в тринадцать лет Кимико прошла через ритуал «подчинения». Как Элоан пытался описать это, но не находил слов. Но нашёл одно.       Крик. Крик, который сотрясал стены. Крик, который не могли заглушить ни проклятия, ни заговоры.       Сатору читал и чувствовал, как пальцы его рук стискиваются до боли, но он читал дальше. О том, как Кимико впервые убила. Как Тога вёл её за руку. Как учил её не только считать жизни, но и стирать их. О том, как она училась. Заучивала документы, которых не понимала. Выполняла приказы, которых не осознавала. Как ломалась. Тихо. Незаметно. Под пристальным взглядом тех, кто считал её своим трофеем.       И чем больше он читал, тем больше осознавал: Кимико сражалась гораздо дольше, чем он знал. И гораздо отчаяннее.       Иногда он ловил себя на том, что сидит ночью в темноте. Телефон в руке. Палец на экране. И тишина в ответ. Ожидание. Оно было хуже любой битвы. Хуже любой раны. И Сатору знал: он не остановится, пока не найдёт её. Пока не закончит это четырехсотлетнее заточение.       Сёко сидела в своём кабинете, окружённая привычным запахом антисептиков и кофе. За окном моросил дождь. Когда Сатору появился на пороге, она даже не удивилась. — Если ты пришёл за морфием, то встань в очередь, — лениво бросила она, не отрывая взгляда от бумаг. — Пф, я пришёл за душевной поддержкой, — протянул он, прислоняясь к стене. — Тогда иди обратно. Здесь только хирургический цинизм.       Они обменялись их фирменными полуулыбками. Тонкими, понимающими. Как бойцы, знающие, что мир слишком уродлив, чтобы воспринимать его всерьёз. Сатору молча подошёл и протянул ей свиток. Сёко вскинула бровь. — Подарок? В твоём стиле это должно было быть что-то вроде футболки с мемом, где пес в шляпке сидит в комнате, охваченной пожаром, и говорит: «This is fine». — Почти. — Он усмехнулся. — Это описание ритуала. Нашёл в архиве своего клана. Когда… — он замялся, — когда Кимико только освободилась.       Сёко осторожно взяла свиток, развернула его на столе. В помещении сразу стало как-то тише. Сатору скрестил руки на груди и наблюдал. — Ты же любишь всякие жуткие штуки, — сказал он легко. — Так что скажешь?       Сёко долго читала. Её пальцы скользили по тексту аккуратно, без лишних движений. Её лицо оставалось спокойным. Почти чересчур. Минут через десять она откинулась на спинку стула и закурила. Потолок потемнел от дыма. — Это старьё, — сказала она, как будто объясняла правила карточной игры. Она сделала затяжку. — Подобные ритуалы использовались ещё на заре магии. В те времена, когда магия была не столько наукой, сколько актом отчаяния. Темная магия.       Она выдохнула дым. — И каждый, кто её использовал, платил слишком дорого.       Сатору молчал.       Слушал. — Эта магия запрещена не только потому, что она «злая». — Она склонила голову, глядя на свиток. — А еще потому что она нестабильна. Она не делает человека послушным. Она ломает его. И иногда — окончательно.       Сёко посмотрела на него. — Никто в здравом уме не использует такие штуки уже сотни лет. Во-первых, потому что весь мир магов это осудил. Во-вторых, — она затушила сигарету, — потому что эта магия не подчиняется. Она жрёт тех, кто её применяет, и тех, на кого её применяют.       Тишина повисла между ними. Тяжёлая. Густая. Сатору опустил взгляд на свиток. На строки, написанные чёрными чернилами. И подумал о Кимико. О той боли, о той борьбе, о тех цепях, которые продолжали держать её даже сейчас. И в груди стало холодно. Очень холодно.       Сатору молчал несколько секунд, уставившись на свиток.       Потом спросил: — А как работает эта печать?       Сёко не сразу ответила. Она медленно убрала свиток в сторону, потянулась за новой сигаретой, чиркнула зажигалкой. — Подчинить душу ею невозможно, — сказала она спокойно, будто обсуждала прогноз погоды. — Но подчиняется тело.       Сатору не двинулся. Он слушал. Каждую деталь. — В теории, — продолжила Сёко, — если человек, наложивший печать, отдаст приказ, например, бежать, носитель не сможет остановить свои ноги. Будет бежать, пока не умрёт или пока не получит приказ остановиться.       Она сделала глубокую затяжку. — При сопротивлении, — в её голосе не было эмоций, — печать может стимулировать носителя болью. Как ошейник с электрошоком на собаке.       Тишина сгустилась между ними. Сатору сидел ровно. Не подавал ни малейшего признака реакции. Но внутри… гнев. Холодный. Жгучий. Чистый. Он держал его в узде. Заставлял себя дышать ровно. Смеяться в голосе, если понадобится. Сёко смотрела на него искоса. Она всё понимала, как всегда, но молчала. — А снять? — спросил он тихо. — Как снять такую печать?       Сёко задумалась на секунду. — Самый простой способ, — сказала она, — это если тот, кто наложил печать, снимет её сам.       Это разрушит ритуал изнутри.       Сатору кивнул. — А если этого человека уже нет в живых?       Он произнёс это ровно, словно это был просто логический вопрос. Как будто речь не шла о Кимико. Сёко задумалась чуть дольше. Потом выдохнула дым в потолок. — Возможно… — медленно проговорила она, — у айн есть ответ.       Сатору поднял бровь. — Айну? Те самые? — Те самые, — кивнула Сёко. — Насколько я помню, в их магической традиции были ритуалы, которые могли «очищать» носителей от чужих печатей. Что-то вроде разрушения связей на уровне духа.       Она прищурилась. — Но это… редкость. Их магия почти утеряна, и найти кого-то, кто действительно это умеет… очень маловероятно.       Тишина. Сатору наклонился вперёд, склонив голову набок. — А ты знаешь, насколько маловероятные ставки всегда были моей специализацией, Сёко.       Она усмехнулась. — Ну что ж, удачи, ковбой. Только не забудь шляпу.       Сатору улыбнулся ей своей привычной ленивой улыбкой. Но внутри…       Спустя некоторое время Сатору уже шёл по территории Токийского магического техникума, рядом с ним — Айри. Она шагала вприпрыжку, уткнувшись в свой телефон, пытаясь отодрать корпус, который он сам недавно ей подарил. Черный, блестящий, с маленькой серебристой эмблемой. — Айри, — протянул он, полуулыбаясь, — напомни мне никогда не дарить тебе что-то с защёлками. Ты уничтожаешь технологии быстрее, чем проклятые духи.       Она фыркнула, не отрывая взгляда от корпуса. — Принцип усиления артефактов зависит от степени одушевления носителя, — задумчиво проговорила она. — Если корпус мешает прямому контакту, уровень передачи силы падает. Логично его убрать.       Сатору рассмеялся. Лёгко, по-настоящему. Он наклонился и растрепал её чёрные волосы. — Знаешь, — сказал он, — иногда ты звучишь, как старая книжка по проклятиям, которую кто-то случайно оживил.       Айри ничего не ответила. Только упрямо продолжила ковырять корпус. Так они шли — тихо, легко, будто времени у них было бесконечно много. Но время всегда заканчивалось. — Зачем мы сюда приехали? — спросила она, не глядя на него.       Сатору оглядел территорию. Пустые дорожки. Кусты, покачивающиеся на ветру. Спокойствие обманчивое. — Я оставлю тебя здесь, — сказал он просто. — В гостях у директора Яги.       Айри молча кивнула. — Здесь безопаснее, — добавил он. — Мне нужно разобраться с… некоторыми делами. Но я скоро вернусь.       Она подошла ближе. Не глядя на него. Просто прислонилась к его ноге плечом. Легко. Почти незаметно. Словно закрепляя эту минуту. Словно говоря ему: «Я здесь. И я жду.» Он опустил руку ей на макушку. Мягко. Легко. Почти нежно. Айри снова заговорила — тише. — Верни её.       Сатору сжал пальцы в её волосах. Улыбнулся, но внутри улыбки было больше боли, чем радости. — Что ж, — сказал он. — Придётся схватить её за шиворот и тащить обратно, как расшалившегося пса.       Айри усмехнулась коротко, почти по-взрослому, и снова уткнулась в телефон, оставляя Сатору в тишине, но всё ещё прислоняясь к его ноге. Сатору стоял и позволял себе на мгновение забыть обо всём.       После того как Сатору передал Айри директору Яге, который не был заранее предупрежден о том, что на его шею скинут ребенка, он покинул территорию Токийского магического техникума. Небо было затянуто облаками. Ветер шевелил уличные плакаты и выбивал листья из редких деревьев. Он не телепортировался. Не спешил. Он шёл. Пешком. Через мокрые улицы, среди людей, вдыхающих городскую усталость.       Его путь лежал в сторону старого бара на окраине Сэтагаи. Того самого, где можно было найти одного из немногих, кому он доверял хотя бы на треть. Бар был тёмным, прокуренным и пахнул сыростью. Внутри — несколько человек у стойки, играющий старый рок и свет, тусклый, как забытая память. Сатору увидел его сразу. Сукута сидел у стойки, лениво потягивая дешёвое пиво прямо из банки. Щетина, взъерошенные волосы, тёплый, добродушный взгляд. Когда Сатору вошёл, Сукута поднял голову и широко улыбнулся. — Гляньте-ка, кто явился! — воскликнул он. — Самый крутой пацан на районе.       Сатору усмехнулся и подошёл ближе. — Ты льстишь мне, Сукута, — сказал он. — Или пытаешься выбить бесплатное пиво? — С тобой льстить — всё равно что пытаться утопить рыбу, — хмыкнул Сукута. — А пиво я и так оплачиваю. Видишь? — Он потряс бумажником.       Они хлопнули друг друга по плечу в приветствии. Без церемоний. Без лишних слов. Сукута всегда воспринимал Сатору не как мифического монстра или раздражающего идеалиста, а как обычного парня, которому немного не повезло родиться слишком сильным. Для него Сатору был не угрозой. А скорее смешным, непоседливым ребёнком, который слишком часто играет в героев.       Они поговорили. Ни о чём важном. О сплетнях на улицах. О новых дырах в старом асфальте. О том, что проклятые духи всё чаще прячутся в барах и общежитиях, где пахнет страхом. Смеялись. Шутили. И только спустя полчаса Сатору вытащил свиток. Он положил его на стойку между ними. Тихо. Почти незаметно. Сукута посмотрел на свиток, и его глаза на мгновение стали серьёзнее. Он взял его, развязал ленту и развернул на столе. Тусклый свет упал на старые символы и строчки ритуала. — Ну, — сказал Сукута, криво улыбнувшись. — И кто на этот раз решил поиграть с тем, чего лучше не трогать даже в рукавицах?       Сатору только усмехнулся. — Я пытаюсь разобраться, и мне нужен твой взгляд.       Сукута водил пальцем по свитку, щурясь, как будто пытался разглядеть в чернилах ответы, спрятанные между строк. — Таких вещей я давно не видел, — сказал он наконец, откидываясь на спинку стула. — Да и вообще, не слышал, чтобы кто-то в наше время пытался этим заниматься.       Он задумчиво почесал подбородок. — Хотя… — медленно добавил он. — Мой старик вроде как рассказывал о подобной дряни, когда я ещё мелкий был. Что-то про старые ритуалы подчинения. Про магию, с которой связываться — себе дороже.       Сатору поднял взгляд. — И кто-нибудь сейчас вообще может с этим разобраться?       Сукута усмехнулся. — Может, и да. Но не здесь, в Токио.       Он постучал пальцем по столу. — Придётся ехать на север. К старейшинам айну. Если кто-то и знает, как разорвать такую штуку, так это они.       Сатору устало выдохнул, глядя в потолок.       Север.       Далеко.       Долго.       И времени у него было всё меньше. Он достал телефон и быстро набрал номер. — Идзити, — сказал он, когда тот ответил. — Да, Годжо-сан? — Готовь транспорт. Я еду на север.       Пауза на той стороне. Слышно, как Идзити перелистывает что-то на столе. — Машину? Или… — Нет, — перебил его Сатору. — Подготовь самолёт.       Я не собираюсь тратить кучу времени, пялясь в окно. — Понял. Я уточню маршрут. Ориентировочно — Хоккайдо? — Да. — Всё сделаю.       Сатору отключил телефон и убрал его в карман. Сукута поднял бровь. — Всё так серьёзно?       Сатору улыбнулся своей обычной ленивой улыбкой. Той, в которой почти никто не замечал усталости. — Всегда серьёзно, когда ставки — чья-то жизнь.       Сукута хмыкнул. — Береги себя, малец. — Я всегда берегу. Просто у меня это… плохо получается.       Они рассмеялись. На миг. На короткий, драгоценный миг. А потом Сатору поднялся. Пора было идти.       Ночной Токио остался позади. Сатору сидел в небольшом частном самолёте, пристёгнутый к сиденью, глядя в окно на бесконечную темноту. За ним — миллионы огней. Впереди — только ночь. Он откинул голову назад, закрыл глаза и пытался заглушить усталость привычными движениями. Как всегда обычная миссия, обычный вылет, обычное дело. Только ничего в этом не было обычного. Он летел туда, где, возможно, были ответы. Где, возможно, кто-то всё ещё знал, как разорвать старые цепи, и он должен был верить, что не опоздает.       Мысли медленно текли. Он хотел поскорее закончить всё это, решить проблему, стереть этот страх. Хотел увидеть её снова. Хотел знать, что она жива. Что она где-то рядом, а не лежит в безымянной грязи с перерезанным горлом, пока он ничего не знает и ничего не может сделать.       Он вспомнил их первое свидание. Жёлтое платье. Маршмеллоу на губах. Тот момент, когда она вложила свою руку в его, пройдя через бесконечность словно нож через теплое масло. И как он отпустил её. Хотя не хотел.       Он винил себя за это. Её чувства для него были важнее его страха. Её свобода — важнее её безопасности. Звучало до приторной сладости благородно, но Сатору морщился от этой мысли. Какая разница как она будет себя чувствовать, если будет мертва? Может, стоило позволить ей возненавидеть его?       Можешь возненавидеть, главное живи.       Он позволил ей уйти. И теперь… чувствовал себя настоящим дураком, отпустив в мир ту, за чьей головой охотится каждый более-менее способный маг. Он знал: больше он не позволит ей уйти. Больше он не даст забрать её ни миру, ни ей самой. Даже если она возненавидит его за это. А она точно возненавидит и сожжет…       Самолёт дрожал в воздухе, летел в темноту, а Сатору сжимал кулаки на коленях. Всё ещё далеко до цели. Всё ещё слишком много времени на мысли.       Сатору устало вздохнул. Порывшись в сумке, он достал дневник Элоана и толстый словарь — японско-португальский. За столько времени перевода этого древнего дневника, Сатору уже начал понимать португальский. Говорил кое-как, многое улавливал, но письменность всё ещё давалась тяжело.       Он раскрыл дневник на новой странице. Почерк был узнаваемым — неровным, живым; и начал читать, медленно переводя:       «Кимико способная. Мы уже полгода учим португальский язык. Ей нравится. Она уже неплохо говорит, а она обучает меня японской грамоте.»       Сатору усмехнулся про себя. Представил маленькую Кимико, строгую, упрямую, объясняющую взрослому мужчине, где именно он ошибся в иероглифах.       «Говорить я могу и многое понимаю, но писать и читать… Все эти иероглифы вызывают у меня мигрень.»       Он вздохнул. Да, Элоан его понимал.       «Она не спит в своей комнате. Приходит по ночам ко мне. Ложится рядом. Потом рано утром встает и уходит обратно.»       Сатору замер. Долго смотрел на строчку.       «Сначала мне было неловко, но я уже вроде привык. Даже к тому, что она похрапывает во сне.»       Сатору слабо улыбнулся. Он представил это.       «Тога иногда уезжает, и Кимико меняется, как и весь клан. Это место не так плохо, когда его нет.       Кимико недавно играла со старшими детьми Тоги в куклы. Было странно за этим наблюдать. Вчера она указывала, с кем Тоге нужно заключить договор.       А сегодня — бегала с куклой по саду вместе с детьми клана. Другие члены клана не рассказывают Тоге об этом. Знают: ему это не понравится. Вот мы и молчим. Не только о ней. Обо всех.»       Сатору закрыл дневник. Долго сидел молча, глядя в иллюминатор. Кимико жила в мире, где детство было преступлением. Где за игру платили страхом. Где за смех ожидали расплату, и всё равно она умела смеяться. Он провёл рукой по лицу. Закрыл глаза, но через несколько секунд снова открыл. Молча, почти с упрямством, развернул дневник на следующей странице и начал читать, переводя текст по слогам, по кусочкам, словно складывая осколки целого:       «Кимико снова пыталась организовать побег. Я ничего не знал об этом. Она никогда не говорит о таких вещах. Просто расставляет фигуры как нужно и действует. Пока не попадётся и не поплатится.»       Сатору зацепился взглядом за эти строки. Почувствовал знакомую, обжигающую тяжесть на груди. Её молчание. Её одиночество. Её борьба — всегда одна. Он продолжил читать:       «Я понял, что происходит, слишком поздно. Мне было страшно. Так страшно, что я сначала даже пытался убедить её поехать обратно. Мы ехали на лошадях рано утром. В сторону порта. Почти добрались. Она сказала мне: 'Ради того чтобы попасть в Португалию, мы должны пытаться снова и снова, так что прекращай трястись как мокрая курица.' И я перестал, но нас всё равно поймали. Я получил несколько ударов плетью в наказание, а что сделали с Кимико… я не знаю. Она никогда не рассказывает.»       Сатору сжал страницы сильнее. Он видел это перед собой. Её — маленькую, взбалмошную, ускользающую от цепей. Её глаза — упрямые, яркие, полные веры, что свобода всё ещё где-то существует. И каждый раз, когда она пыталась, мир обрушивался на неё всей своей жестокостью. Он дочитал до конца страницы:       «После серьёзных проступков… Когда просто ударить её, запереть в кладовке без еды и воды — недостаточно… Тога забирает её на несколько дней. А потом Кимико возвращается и молчит ещё сутки.»       Сатору закрыл дневник. Медленно. Осторожно. Как будто боялся сломать не страницы — себя. Он откинулся в кресле, глядя в потемневшее окно.       Самолёт тряхнуло при посадке. Сатору открыл глаза, привыкая к серому утреннему свету, растворённому в густом тумане. Он взял свою сумку, набросил плащ поверх рубашки и шагнул на холодный, влажный асфальт аэродрома. Озноб пробрал до костей. Воздух был другой. Сырой. Сырой и чужой. Как земля, давно забытая картами.       Ранним утром он направился к деревне. Дорога петляла между соснами, поднималась в горы. Старые дома с деревянными крышами выглядывали из тумана, как стражи. Сатору шёл уверенно, но каждый его шаг привлекал взгляды. Айны. Маги, носители старой крови. Их взгляды были настороженными. Словно ветер, колышущий заросли.       Старейшина встретил его сразу. Арико. Высокий седой, но все еще сильный. Его глаза были светлыми и внимательными. Он скрестил руки на груди, стоя на пороге. — Шестиглазый, — произнёс он без враждебности, но и без тепла. — Что привело тебя сюда в такой час и без предупреждения?       Сатору улыбнулся своей привычной, лёгкой улыбкой. — У меня есть разговор к вашему народу, — ответил он. — И лучше начать его с утра. Пока день ещё не успел испортиться.       Арико приподнял бровь, но ничего не сказал. Только жестом пригласил Сатору следовать за ним. Они вошли в главный зал. Деревянное здание, украшенное символами, старыми знаками защиты и памяти. Здесь проходили все важные собрания деревни, и здесь же теперь стоял Сатору, чужак среди древних.       Он достал свиток. Осторожно передал его Арико. — Мне нужно знать всё, что вы можете рассказать об этом, — сказал он.       Старейшина развернул свиток. Его лицо сначала оставалось спокойным, а потом, по мере чтения, изменилось. Он поднял глаза. — Антиквариат, — сказал он. — Настоящий. Такого я давно не видел. — Он на мгновение задумался. — Из ныне живущих вряд ли кто-то сталкивался с подобным на практике.       Он начал объяснять. Говорил о старых ритуалах. О подчинении тела. О нестабильности подобных печатей. Слово за словом он рассказывал Сатору то, что тот уже слышал от Сёко. Сатору выслушал ещё пару минут, а потом, вежливо, но твёрдо перебил: — Я знаю, что это. Меня интересует, как это снять.       Арико замолчал. Тяжело вздохнул. Провёл рукой по старому деревянному столу, будто собирая мысли. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Но, возможно… наша жрица знает.       Сатору вскинул голову. — Жрица?       Арико кивнул. — Хана. Она… особенная, и если кто-то и слышал о способе снять такую печать — это она.       Сатору усмехнулся себе под нос.       Всегда ещё один шаг. Всегда ещё один порог.       Он кивнул. — Веди меня к ней.       Они пересекли деревню быстро. Айны смотрели им вслед, сдержанно, с уважением, но настороженно. Арико шёл впереди, уверенно, а Сатору неторопливо следовал за ним, ощущая, как с каждым шагом воздух меняется, становится гуще.       Вскоре они подошли к хижине. Старое, покрытое лишайником здание, почти полностью утопающее в амулетах, тканях с письменами, охапках сухих трав и старых деревянных артефактах. Амулеты дрожали от ветра, тихо шепча что-то на своём языке. Сатору остановился, оглядывая хаос. Даже его привыкшее ко всему сознание ощутило странную пульсацию в воздухе — не магическую в прямом смысле. Что-то старше магии.       Арико собирался было войти первым, как подобает старейшине — чтобы попросить разрешения на встречу. Но прежде чем он успел дотронуться до двери, окно хижины с хлопком распахнулось. И маленький мальчик, почти вывалившись наружу, прокричал звонким голосом: — Госпожа Хана ждёт вас!       Арико усмехнулся, качая головой. — Похоже, нас уже звали, — сказал он.       И они вошли.       Внутри пахло дымом трав, горячей древесиной и чем-то сладким, странным. Комната была почти пустой. Только татами на полу, старые лампы, трепещущие от ветра, да грубые свитки на стенах. Посреди комнаты на татами сидела она.       Хана.       Молодая девушка. Кожа белая, почти призрачная, словно никогда не знала солнца. Волосы длинные, густые, черные, как ночная река. Глаза большие, тёмные, глубокие. Безмятежное лицо. Она была прекрасна. Безупречно. Как картина, слишком совершенная, чтобы быть реальной.       Сатору и Арико сели напротив неё, опустившись на колени на татами. Тишина в комнате казалась зыбкой, тянущейся. Хана улыбнулась им легко, мелодично, словно прикосновение воды к коже. — Добро пожаловать, — сказала она. Голос её был как звон тонких колокольчиков. — Я ждала вас.       Она склонила голову с уважением. — Шестиглазый, — обратилась она к Сатору. — С каким вопросом ты пришёл ко мне?       Её голос был мягким, почти поющим, но в её взгляде чувствовалась сосредоточенность, словно она уже знала многое, чего Сатору ещё предстояло понять.       Сатору достал свиток. Протянул его Хане. Она взяла его неспеша, пальцы её были тонкими, почти невесомыми. Она развернула свиток на коленях, наклонилась над ним с любопытством, словно ребёнок, рассматривающий старинную фигурку динозавра. Глаза её скользили по строчкам. Иногда она слегка приподнимала брови, будто что-то находила особенно занятным. Сатору начал было объяснять: — Мне нужно понять, можно ли снять то, что было наложено этим ритуалом…       Но Хана подняла руку, прерывая его. — Возможно, — сказала она.       Просто. Тихо. Буднично.       И в этот момент Сатору впервые за долгое время широко улыбнулся. Не хитро. Не как беззаботный Годжо, каким его привыкли видеть. Как человек, который наконец-то снял с плеч тяжёлый рюкзак после бесконечно долгого пути. Облегчение пронзило его насквозь. Тёплое. Чистое. Он быстро собрался. — Как? — спросил он. — Что нужно сделать?       Хана вернула свиток на колени. Легко, как птицу на ветку. — Пока не могу сказать точно, — ответила она. — Мне нужно увидеть носителя печати… И саму печать. — Её голос был всё таким же мелодичным, но в нём звучала тяжесть. — Снятие будет… — она сделала короткую паузу, — таким же болезненным, как и её наложение.       Сатору кивнул. Он уже знал это и принял. — Если я приведу её, — спросил он, — вы возьмётесь за это?       Хана улыбнулась. — Ты имеешь в виду ту самую девушку, которая уничтожила клан Сэмидзу и за чьей головой охотятся сейчас все маги?       Она смотрела на него прямо, глаза её блестели весёлым, спокойным знанием. Ответа ей не нужно было. Она уже всё знала. Арико рядом резко напрягся. Он поднялся на одно колено, голос его дрогнул: — Ты не можешь привести сюда преступницу, Годжо-сан! Это подвергнет нас всех опасности!       Но Хана подняла руку и тишина сразу накрыла комнату. — Я хочу увидеть её, — сказала она спокойно. — Я ждала этого дня с тех пор, как её освободили из заточения.       Арико тяжело дышал, но замолчал. Хана посмотрела на него с лёгкой укоризной, потом перевела взгляд на Сатору. Её голос стал чуть тише. — По поводу клана Сэмидзу… Госпожа Оомори сделала то, что была должна сделать. А мы сделаем то, что должны сделать мы.       Тишина снова повисла в комнате и Сатору понял: дорога открыта, но время против них. Хана на мгновение задумалась, а потом повернулась к Арико. — Оставь нас, пожалуйста, — попросила она спокойно.       Арико напрягся ещё сильнее. Явно не хотел уходить, но, сжав зубы, молча поклонился и вышел, тихо закрыв за собой дверь. В комнате стало тише. Хана поднялась легко, словно скользнула по полу. Подошла к Сатору и села напротив него на татами. Близко. Так близко, что он чувствовал её запах — лёгкий, травяной, странный.       Она смотрела на него пристально. Как будто пыталась увидеть не его лицо. А его душу. Сатору, в своём фирменном стиле, не изменился ни на миг. Он усмехнулся, облокотился на колени, наклонил голову набок. — Пожалуйста, без гипнотических взглядов, — сказал он. — Я легко поддаюсь внушению. Куплю у тебя три ковра и запишусь на йогу.       Хана легко улыбнулась. — Расскажи мне о ней, — попросила она.       Голос её был мягким, мелодичным. Сатору фыркнул. Потёр подбородок. — Рыжие волосы. Скверный характер. Безумные глаза. Странный вкус в одежде. Из хобби: сжигание людей заживо.       Хана засмеялась, тихо, по-настоящему. — Примерно так я её и представляла, — сказала она, улыбаясь шире.       Сатору приподнял бровь. — Откуда ты вообще о ней знаешь?       Хана немного замолчала, словно подбирая слова. — Я почувствовала её, — сказала она наконец. — В тот момент, когда ты освободил её.       Она наклонилась вперёд, глаза её стали глубже. — Почувствовала, как проснулась старая нить. Что-то древнее. Что-то забытое. — И?       Хана вздохнула. — Я пока не знаю, кто она на самом деле, но я знаю одно: она придёт сюда. Не одна.       Она посмотрела прямо в глаза Сатору. — А вместе с тобой.       Тишина повисла между ними, полная недосказанности. И Сатору впервые за долгое время почувствовал, что в этом странном, забытом месте кто-то видел их дорогу дальше, чем видел он сам. Хана ещё какое-то время изучала Сатору взглядом, а потом протянула руку к нему. — Покажи мне её, — попросила она мягко.       Сатору склонил голову набок, глядя на протянутую ладонь. Он не спешил. Изучал. Чувствовал. От Ханы не исходило угрозы, не было в ней желания навредить. Только странная, глубокая волна любопытства и заботы. Сатору вздохнул. Медленно вложил свою ладонь в её. Кожа к коже. На мгновение между ними натянулась тонкая нить энергии. Хана глубоко вдохнула. — Убери бесконечность, — прошептала она. — Мне нужно прикосновение.       Он поколебался на мгновение, а потом отпустил свою защиту. Полностью. И в тот же миг радужки глаз Ханы побелели. Её зрачки расширились. Она чуть приоткрыла рот, погружаясь в транс. Комната словно затаила дыхание. Хана улыбнулась. Лёгко. Почти мечтательно. — Она красивая, — сказала она. — Теперь я понимаю, почему…       Она не договорила. Её улыбка стала шире. Теплее. Сатору слегка прищурился. — Ты видишь её? — Да, — ответила Хана. — Но ты не найдёшь её.       Сатору напрягся. — Что значит — не найду?       Хана снова улыбнулась. — Она сама придёт к тебе. Как всегда и принесёт тебе подарок.       Сатору сжал пальцы её ладони. — Где она сейчас? — спросил он.       Хана на мгновение замерла. Будто искала её на карте мира, где не было дорог. — Комната без окон, — сказала она наконец. — Запах крови… И запах прошлого.       Она поморщилась, словно вдохнула что-то гнилое. — За ней уже идут, — прошептала Хана. — Бог… и реинкарнация. И она… горит.       Внезапно Хана вздрогнула. Отдёрнула руку. На её ладони появились следы ожогов, словно она только что сунула её в раскалённые угли. Она с трудом разжала пальцы. Дышала тяжело. Сатору перевернул свою ладонь: его кожа была абсолютно чистой. Тёплая. Живая. Он посмотрел на Хану. Её глаза всё ещё были затуманены светом. И впервые с начала их встречи он почувствовал: она боится.