Я буду рядом ч.1

Слюна мешается со вкусом гари, фильтр обжигает кожу, и я выкидываю тлеющую сигарету в окно, впуская промозглый порыв ветра. Поднимаю взгляд на второй этаж её дома, силуэт мелькает за стеклом — неуловимый призрак в шёлке. Вспоминаю, как впервые встретил Эвтиду в курилке университета. Нежеланный перевод оказался самым желанным стечением обстоятельств. Она кружилась под попсовую песню, ветер играл с коротким платьем, белые кружевные играли с моим разумом. Тогда я не думал, что Эва учится по моему профилю, и без задней мысли угостил её сигаретой. Она пританцовывала, пускала тонкую струйку дыма к небу, кривлялась и привлекала к себе внимание, а я уже представлял, какого цвета её ареолы. — Светло-коричневые, — произношу вслух, не отрывая взгляда от окна. Края халата скользят по бедру и оголяют часть кожи, я сглатываю и набираю её номер — единственный в списке вызовов. Короткие гудки заполняют салон, я звоню ещё и ещё, Эва подходит к окну, отходит, снова возвращается, прилипая к стеклу, подносит телефон к уху:  — Амен, уезжай!  Улыбаюсь и склоняю голову вбок, глядя исподлобья на выточенный силуэт.  — Ждёшь его?  Взгляд скользит по её мордашке с раздражённым выражением — мой язык скользит по пересохшим губам, я ухмыляюсь и смотрю на застывшую за стеклом Эву. Мой самый прекрасный экспонат.  Она хмурится и устремляет взгляд на дорогу, где паркуется чёрная «Ауди».  — У твоего дружка неплохая тачка, уже катал тебя?  — Откуда ты…  — Катал, Эвтида? — перебиваю её, сжимая в руке телефон.  — Тебя это не касается, Амен. Уезжай, не порти мне вечер.  Знаю, что не катал. И не будет. Я давно прошерстил каждую цепочку сообщений в её социальных сетях. Ливий смотрел на мою девочку с первого курса, всё записки ей оставлял, пока я не оставил его после пар. Видимо, он забыл за пять лет, что значит сидеть с собственным галстуком в глотке. Эва сбрасывает звонок и скрывается за тонкой тканью, отходит от окна, я выхожу из машины и облокачиваюсь о крыло, наблюдая за смазливым дружком с букетом роз. Бордовые, как мои метки на её теле.  Я направляюсь к нему, телефон разрывается в кармане брюк, смотрю на экран и ухмыляюсь. Отвечаю, поднимая взгляд на окно:  — Что ты задумал?  — Ничего, котёнок. Просто хочу убедиться в том, что твой дружок не замышляет ничего дурного.  — Амен… — моё имя на выдохе ноет в паху, — не трогай его, прошу.  — Ты знаешь, что я не могу, котёнок. Он посягнул на то, что принадлежит мне.  Она тихо вздыхает и сбрасывает звонок, Ливий роется в кармане пальто, достаёт телефон и подносит к лицу. Брови опускаются на веки, глаза мечутся по снежному ковру, белизна разбавляется бордовыми лепестками. Я ухмыляюсь, глядя на дрожащую руку с букетом.  Недоумок. Эвтида любит лилии.  Он кладёт цветы на лавку, бросает на меня косой взгляд и быстро передвигает ногами к машине, хлопает дверью. Снег уныло скрипит под шинами «Ауди», пока я иду к дому Эвы. Шаги спокойные и размеренные, я не спешу, потому что знаю — для меня её двери всегда открыты, даже если этого хочет лишь один из нас.  Она стоит на пороге — разъярённая фурия в шёлке, уложенные волосы струятся по плечам, мой взгляд цепляется за выбившийся локон, и я делаю шаг вперёд, тяну руку к лицу — Эвтида замирает, делает вдох и задерживает в лёгких, пока мои пальцы аккуратно заправляют часть волос за ухо.  — Так лучше.  Она поджимает губы, поправляет края халата на груди и поднимает взгляд на меня.  — Зачем?  — Поговорим? — взгляд серых глаз напоминает грозовые облака, я делаю шаг вперёд и смягчаю тон, — ну же, котёнок. Я успел замёрзнуть, пока выжидал твоего дружка.  — Чёрт с тобой. Ненадолго.  Я киваю и раздеваюсь. Эва идёт на кухню, я следую за ней, окидываю взглядом квартиру. Всё так, как когда мы разошлись, даже подушки на диване не тронуты, только одна — слева, она всегда там сидит. Захожу в кухню, занимаю своё место у окна, Эва опирается о гарнитур и складывает руки на груди.  Взгляд падает на аккуратные пальцы, вспоминаю, как она проталкивала их в мой рот, и язык липнет к нёбу. Небольшой шрам на ребре ладони врезается в сердце болезненными воспоминаниями: Эва собирала осколки разбитой кружки после очередной ссоры и неудачно словила один из них, когда я подкрался сзади. Сглатываю, подавляю желание пройтись по нему губами и отвожу взгляд к окну.  На подоконнике стоит ваза с лилиями, которые я подарил несколько недель назад. Засохшие лепестки всё ещё цепляются за чашу, не желая превращаться в пыль. Прямо как наши отношения в борьбе за право на существование. Они уже не опасны, но я чувствую, как в стенах дома меня ещё больше одолевают мысли — удушливые, приторно сладкие, но настолько желанные, что я сам готов затянуть петлю вокруг своей шеи, если не сделаю их явью.  — Ты обещал оставить меня в покое, а вместо этого ты отвадил хорошего парня моими же руками!  Она сама разорвала наши отношения после очередной ссоры, сама довела меня, сама напилась и виляла задницей на барной стойке. Я наказал её и в этом был не прав? Чушь. — Ты первая нарушила слово, Эвтида, — «Навсегда», помнишь?  Я ухмыляюсь, вспоминая каждое место, где с её губ слетало обещание. Она хмурится, ставит чай на стол и садится напротив.  — Я больше не хочу быть с тобой, Амен. Я устала от твоей опеки, устала от грубости, устала от… — она запнулась, опустила взгляд, — тебя.  Подношу чашку к губам, делаю глоток — ничего. Эва добавила в чай лёд. Всё ещё заботится о том, чтобы я не обжёг губы? Ловлю кубик и зажимаю между зубов, он трещит как кости, плавится на языке секундами молчания. Чашка с глухим стуком опускается на стол, вспоминаю её смазливого дружка и резко подаюсь вперёд, обхватываю лицо, сжимая щёки ладонью. — Устала от грубости? — наклоняюсь ниже, губы касаются уха, — тебе же нравится это, разве нет?  Отстраняюсь, смотрю внимательно: в уголках глаз таятся слёзы, лицо багровеет в местах нажима, губы дрожат, зрачки — как маленькая чёрная точка, в ней — вся моя жизнь. Красивая, необъяснимо красивая. Эва дёргает головой, высвобождается и встаёт с места, отходит к окну, обнимая себя за плечи. Глупая… противостоять самой себе — не самый лёгкий путь, но я помогу ей разобраться в природе своих чувств. Наших чувств.  — Уходи, — просит шёпотом, даже не оборачиваясь.  Подхожу к Эве, обхватываю тонкую шею, она встаёт на носочки — я прижимаюсь всем телом и зарываюсь носом в благоухающие волосы. Пахнет цветами, любовью, пахнет собой. Вдыхаю глубже, венка на шее бьёт по пальцам — возбуждение бьёт в пах, и я сглатываю вязкую слюну. — Это не нормально, Амен. Не нормально. Я не слушаю. Пальцы скользят по подтянутому животу, собирают шёлковую ткань в кулаке. Эва сжимается, дрожит, я толкаю её тазом к окну, упираюсь коленом между ног, не позволяя свести их вместе. — Чувствуешь, котёнок? — дыханием касаюсь мочки уха, прикусываю и трусь о мокрую щёку, — ты просишь уйти, но твоё тело говорит об обратном. Она мотает головой, шлейф от парфюма порабощает разум. Рука продолжает путь по гладкой коже внутренней части бедра и находит место, которое никогда не солжёт, в отличие от его обладательницы. — Ты уже мокрая, Эва, — ослабляю хватку на шее, провожу по линии челюсти, цепляю подбородок и поворачиваю голову вбок, заставляя взглянуть на себя, — твоё желание нормально, перестань отрицать очевидное. Взгляд мечется по моему лицу, я наклоняюсь и оставляю лёгкий поцелуй на плотно сомкнутых губах. Её тело дрожит, мои пальцы минуют кружева, вторгаются внутрь, и Эвтида открывает рот на вздохе, послушно впуская мой язык. Отвечает лишь на мгновение, но оно тянется секретом на пальцах и сладостью на языке, я не прикрываю глаза, смотрю, как мило хмурится, чувствую боль, она кусает меня и толкает в грудь, крича:  — Перестань!  Неубедительно, но я отстраняюсь, чтобы посмотреть на подрагивающие колени. Опускаю подбородок, поднимаю взгляд, в серых глазах затаилась буря: ярость, стыд и похоть пляшут солёными бликами на радужке. — Что перестать, котёнок? Любить тебя?  — Это не любовь — болезнь! Тебе лечиться нужно!  Эвтида отходит от окна, поправляет халат и тычет пальцем на дверь. Я ухмыляюсь, облизывая те, что были в ней минутой ранее. — Уходи… или я вызову копов.  Эва кричит, требует, но я не могу оставить её в таком состоянии, развожу руки ладонями вверх — я давно проиграл, сдался в плен совершенному телу. — Ты знаешь, что я не уйду, пока не успокою тебя.  Хочу прижать Эвиду к себе; почувствовать жар её кожи; вылизать душу от сомнений. Делаю шаг вперёд — она пятится, резко разворачивается и идёт в спальню, хлопает дверью и поворачивает замок до щелчка, запуская обратный отсчёт. Под кожей зудит, но я не спешу, медленно иду за ней, позволяя спрятаться получше. Глупый котёнок выпускает когти, но всегда сдаётся, стоит почесать за ушком. — Эва… открой.  Она молчит. Дверь поддаётся плечу, ударяется о стену. Я захожу в спальню, в ней пахнет Эвой и страхом, я открываю окно и смотрю на неё, накрытую одеялом с головой. Опускаю ручку в прежнее положение — замёрзнет. Представляю, как прижимаюсь к ней сзади, чтобы согреть. Сажусь на край кровати, тяну одеяло на себя, Эвтида сжимает ткань, цепляется за бессмысленную ограду.  — Прекрати!  Она садится, бьёт меня по руке, я рву одеяло на себя и бросаю на пол.  — Зачем закрываешься, котёнок?  Нависаю сверху, взгляд цепляется за обнажённое плечо, наклоняюсь, хочу поцеловать, Эвтида упирается руками в грудь, и я перехватываю её запястья, прижимая к матрасу.  — Амен… прошу тебя…  Мои губы скользят по плечу, рот приоткрыт, язык зарывается в ключичную впадинку. Эвтида скулит, выгибается, жмурится, и шёлк сбивается по бокам. Я веду влажную линию к её груди, обвожу языком сосок, обхватываю губами. Эва всхлипывает, я сжимаю рукой её талию, развожу ноги и трусь членом о кружева. Живот напрягается. Я глажу его, успокаивая, опускаюсь поцелуями к пупку.  Ниже.  Ниже.  Ниже. Эвтида ёрзает, резко поднимает таз, сбивая меня с маршрута, я смотрю на неё исподлобья, предостерегая:  — Я хочу тебя вылизать, котёнок, хватит брыкаться… Иначе я не сдержусь и откушу от тебя кусочек.  Она хмурится, замирает, я отпускаю её руки и приподнимаю бёдра, располагаясь поудобнее. Провожу кончиком носа по кружевам, зарываюсь, вдыхаю, Эвтида пахнет моим безумием. Она — безумие, от которого я никогда не откажусь. Касаюсь белья и смотрю на хмурое личико, палец кружит вокруг клитора, Эва выгибается, кладёт стопу на моё плечо, отталкивается и приподнимается на локтях. Глупый котёнок, я же велел лежать смирно.  Её ноги упираются в мои плечи, ложбинка между грудей манит испариной, я наклоняюсь, подавляю протест своим весом. Громкий шлепок — щёку жжёт — разминаю челюсть с ухмылкой. Она вскакивает с кровати, я встаю следом, срываю шёлк и сжимаю хрупкое запястье. Толкаю Эву к кровати, завожу руки за спину, она дёргает плечом, не оставляя попыток вырваться.  Убираю волосы со спины, любуюсь, как пляшут мышцы под бронзовой кожей, наклоняюсь и целую лопатки, кусаю мочку, шепчу на выдохе:  — Этого добивалась? — язык скользит по горячему уху, зарывается в раковину, — любишь меня, хочешь, чтобы я отымел тебя, как раньше? Я забуду дружка, забуду пощёчину, забуду твои танцы на столе в пьяном угаре… Всё прощу. Уже простил, только пообещай снова…  «Навсегда» жжёт в груди и стучит в висках, Эвтида бьёт ногами по полу, кричит:  — Никогда! Ненавижу!  Эва может брыкаться, кусаться, впиваться когтями в кожу, но это лишь подогревает мой аппетит, пробуждает что-то животное, что уже не обуздать ни морально, ни физически. С ней я постоянно голоден, только с ней.  Срываю с неё бельё и давлю на поясницу ладонью, рука возвращает должок красным клеймом на ягодице, пальцы скользят по промежности, находят клитор, давят, кружат вокруг. Эвтида врёт соразмерно тому, как течёт, — безбожно. Слышу, как тяжело дышит, схожу с ума от того, какой послушной и влажной становится, когда деваться уже некуда.  Сжимаю запястья крепче, спускаю штаны, высвобождаю член и трусь им между ягодиц. Дрожь одолевает тело, ком зарывается в глотке — дышать становится всё тяжелее, впускаю воздух сквозь сомкнутые челюсти и направляю себя.  Вхожу мучительно медленно, Эвтида упирается лбом в матрас, вид сверху вниз завораживает и приковывает мой взгляд. Я отпускаю её запястья и впиваюсь пальцами в ягодицы, раздвигаю их сильнее, плюю, кожа вокруг ануса натягивается, блестит, как бронзовая монета. Зовёт взять — и я беру. Двигаюсь внутри, ласкаю снаружи, обвожу пальцем по контуру, размазываю слюну и чувствую, как Эва сжимается.  Жадно глотаю воздух, колени подкашиваются, двигаю бёдрами быстро и рвано, громкие всхлипы Эвтиды теряются в смятой простыни, я ускоряюсь, имею её сразу в два отверстия, добавляю второй палец — туго, плюю, снова вхожу и двигаюсь в такт жалобным стонам. Хочу ещё. Хочу её всю.  Эва сжимает меня изнутри, выгибается, скулит в кулак, я замедляюсь, наклоняюсь к ней, ловлю губами слезинку.  Она трётся о мою кожу солёной щекой. Она даёт зелёный свет. Я добавляю третий палец и вторгаюсь в её рот, не позволяя звуку сорваться с губ. Эвтида мычит, упирается ладонями в матрас, зубы с протестом смыкаются на языке. Я наматываю волосы на кулак и выпрямляюсь, тяну на себя, взгляд скользит по ложбинке вдоль позвоночника, толчок, глубже, жёстче. Бёдра бьются о ягодицы, пальцы вторгаются в плоть, член блестит от смазки. Я. Схожу. С ума. — Ты должна кончить, Эва.  Вынимаю пальцы, обхватываю бёдра и тяну наверх, Эвтида находит упор в коленях, я ускоряюсь, пальцы с нажимом давят на клитор, она прогибается в спине и стонет на выдохе, стонет на вдохе. Закрываю глаза, лепестки зарываются в снег, голос Эвы смешивается с треском под колёсами «Ауди», я рычу:  — Кончай.  Мир сужается до маленькой точки между её ног, пальцы старательно чертят круг, она содрогается — я чувствую дрожь, вижу мурашки на покатых плечах, но не слышу своего имени.  — Скажи его, — замедляюсь, боюсь стать глухим.  Эва трётся лицом о простынь, топит в слезах наши чувства и ползёт вперёд. Наблюдаю за тем, как она хочет лишить меня всего, резко хватаю ноги, держу крепко — она кричит имя, твердит «навсегда», но я уже глух, и колени фиксируют икры.  — Обещаю, тебе понравится.  Пальцы впиваются в ягодицы, тянут с нажимом в стороны. Вожу членом по анусу, он блестит от смазки, застилает глаза желанием, и я медленно проникаю головкой внутрь. Эвтида мычит, сжимает в кулаках простынь.  — Мне больно, Амен… Я замираю, мне тоже больно. Выхожу и вхожу снова, стон рвётся сквозь сжатые челюсти, опускаю взгляд к паху. Эва окольцовывает меня, принимает всё глубже, я двигаюсь медленно. Как же узко.  Она напрягает ягодицы, тяжело протолкнуться, раздвигаю их, слюна тянется тонкой нитью и обрывается у соединения наших тел, я размазываю её пальцем вокруг и ускоряюсь. Навсегда. Навсегда-навсегда-навсегда. Сердце подгоняет меня, задаёт ритм. Эва поднимается на локтях, лопатки сводятся вместе, мышцы напрягаются под кожей. Я вхожу до основания и нависаю сверху. Двигаю тазом, целую спину, ускоряюсь, кровь в висках заглушает всхлипы, и с губ слетает её имя. — Эва…  Тело бьёт электрическими разрядами, я содрогаюсь на сдавленном выдохе, наполняю её до последней капли и отстраняюсь. Ложусь напротив, плечи Эвы подрагивают с каждым прерывистым вдохом, пальцы бессильно сжимают простынь. Я убираю прилипшие к лицу волосы за ухо, глажу костяшками щёку.  — Прости, котёнок. — Ты больной.  Её слова падают между нами засохшими лепестками лилий. В глазах — усталость, та самая, что копилась годами, пока я разрывал Эву на части и сшивал обратно. — Ты же знаешь, что я не могу без тебя.  Эвтида отворачивается, я смотрю на багровеющие следы на её теле, касаюсь кончиками пальцев каждого: на лопатке, позвоночнике, пояснице, ягодицах. Соединяю их невидимой линией, взгляд падает на мутный след моей провинности под её бедром. Облизываю губы, тяжело сглатываю и касаюсь там, где наследил больше всего.  Эвтида вздрагивает, бросает недоверчивый взгляд через плечо.  — Я хочу помыться.  Киваю с пониманием и осторожно поднимаю её. Тело Эвтиды напрягается, она не отталкивает, но и не прижимается ко мне, как раньше. Я сделал ей больно и теперь должен искупить свою вину.  Несу её в душ, ставлю на ноги, пальцы вдруг цепляются за мою шею — слабо, почти незаметно, но я чувствую. Поворачиваю кран, тёплая вода стекает по совершенному телу. Беру мочалку, её любимый гель пахнет персиком, сжимаю, формируя пену, и касаюсь её кожи. Эвтида подставляет лицо под струи воды, мои руки скользят по ключицам, твёрдым соскам, вниз по животу и смывают мои следы с внутренней части бедра. Глубоко внутри что-то ноет.  Я ненавижу, когда она чистая. Становлюсь под душ, целую её плечо, провожу мочалкой по бедру, свободной рукой глажу с другой стороны, веду её выше и касаюсь складок.  — Хватит... Мне больно.  — Ты такая красивая. Позволь мне загладить вину. Обещаю, на этот раз буду нежен.  Эвтида держит моё запястье, но когда я опускаюсь на колени, пальцы ложатся на затылок и зарываются в мокрые волосы.  — Амен... Я знаю, что должен остановиться, но её тело говорит «да», даже когда губы шепчут обратное. Так всегда было и будет, снова и снова, пока наши сердца в состоянии заключать перемирие.  Я целую её там, вдыхаю запах, кончиком языка касаюсь клитора. Бёдра дрожат от напряжения, пальцы сжимаются на затылке и тянут меня ближе. Я зарываюсь в Эву носом, скольжу языком по складкам, двигаю головой, вылизывая с особым усердием. Ведь она заслужила.  — Хватит... — шепчет, но не отталкивает.  Я поднимаюсь, прижимаю Эвтиду к стене, накрываю её губы, слюна смешивается с водой и смазкой. В паху снова ноет, тело требует разрядки, и я обхватываю член рукой, чтобы коснуться Эвы. Ненадолго. Потом она отворачивается, упираясь ладонями в мою грудь.  — Я больше не могу, дай мне отдохнуть.  Взгляд мечется по моему лицу, я хорошо знаю его и улыбаюсь, вспоминая, что обещал не вредить больше. — Хорошо. Можешь закончить без меня, я сделаю чай.  Вытираюсь насухо, одеваюсь и ставлю чайник, меняю постельное бельё на свежее, но не могу оторвать глаз от пятна. Оно отпечатывается в моей памяти бордовыми синяками на её теле, как лепестки из роз, которые могли бы стоять сейчас на месте завядших лилий.  Но не будут. Никогда не будут.  Эвтида выходит из душа, ложится в чистую постель, я приношу чай с бергамотом. Сажусь рядом, наблюдаю, как она пьёт маленькими глотками. Уголки губ тянутся вверх. Вспоминаю, как пили его вместе в лаборантской, когда Эва оставалась после пар, чтобы помочь мне.  Она ставит чашку на тумбу, я ложусь и прижимаю её спиной к себе, цепляю край майки, касаюсь пальцами живота и шепчу на ухо:  — Ты только моя.  Эвтида не отвечает, закрывает глаза и останавливает мою руку, хочет убрать, но когда я целую её в макушку, пальцы разжимаются, и ладонь ложится на мою.  — Спи крепко, котёнок. Я буду рядом. Всегда буду рядом.