Белая юбка, красные кружева ч.2

Барная вывеска подсвечивает рвущуюся изо рта струю дыма, тушу окурок о подошву, бросаю, давлю, он тонет в снегу, как моё обещание. Эва тоже обещала вести себя хорошо, и я был уверен в ней, пока дробь уведомлений из её профиля в инстаграме не пальнула по ушам, глазам и сердцу.  Несносный котёнок снова напился и залил в сеть свои глупые танцы.  Она всегда провоцирует, выводит, питается моими эмоциями, а я нахожу очаровательными вспышки гнева, бороздящие спину красным.  Захожу в бар. Гул толпы, ритм сердца не успевает за музыкой, запах перегара и смешение женских духов. Я сажусь за барную стойку и заказываю виски, бегло окидываю пространство, взгляд цепляется за белую юбку. Эвтида танцует на пьедестале в дальнем углу, бёдра ритмично рассекают воздух, топ обтягивает грудь, я сглатываю и вспоминаю её вес в ладонях, вкус кожи на языке.   Она замечает меня, закатывает глаза. Я вгрызаюсь в неё взглядом и шепчу в никуда:  — Опять, котёнок?  Эва смотрит вниз, кусает губу, ладони ложатся на талию, тянутся к сложенной гармошкой ткани, гладят бёдра, пальцы цепляют край юбки, ткань ползёт по коже, выше, выше, выше. Белая юбка. Красные кружева.  Я. Схожу. С ума.  Подношу стакан к губам, лёд трещит о стенки, терпение трещит по швам раскроенного и сшитого заново сердца. Обещал не душить её ревностью, ослабить ремни, но чёрт возьми, она ведь знает, что делает со мной. Эвтида кружится, выгибается, кожа на стройных ногах блестит, каждое движение сплетается в провокацию и душит шифоновым платком, завязанным у неё на бёдрах.  Она смотрит на меня испытующим взглядом, берётся за край, тянет тонкую ткань из шлёвок. Нет, она этого не сделает. Не сделает. Она делает. Кисть ведёт вокруг шеи, шарф трётся о нежную кожу, и рука тянет, тянет, тянет кверху. Эвтида кусает губы, закрывает глаза, качает бёдрами, музыка замедляется.  Я глух и слеп.  Я не ничего слышу, ничего не вижу,  кроме неё.  Кто-то садится рядом, что-то щебечет у уха, но я даже не поворачиваю голову. Всё моё существо приковано к Эвтиде, которая методично выводит меня из себя. Я смотрю на неё, взгляд цепляется за образ липкой лентой: тонкие щиколотки, кожаные шнурки, упругие бёдра. Красные кружева. Белая юбка.   Делаю глоток, ревность жгучим перцем раздирает глотку, вспоминаю, как трахал Эвтиду в доме её подруги, когда она уехала тусоваться после ссоры и так же выложила сторис. Тогда она кричала, била кулаками в грудь, а потом целовала так, будто хотела выудить мою душу через рот. Дышу через нос, прикрываю глаза, кровь мигрирует к нижней части тела, и головка неприятно трётся о ткань.  Я хочу её. Сейчас. Моё тело скулит, её тело зовёт, стопа уже касается пола, слышу:  — Хочешь развлечься?  Уверенный тон скрипит на зубах. Девушка садится ближе, кладёт руку на плечо, пальцы приглаживают воротник поло, я смотрю на Эву — она взглядом заряжает дробовик и стреляет в упор — никто не смеет даже дышать рядом со мной. — Нет.   Отвожу взгляд и думаю, как бы отвадить от себя бедолагу, пока мой котёнок её не сожрал.  — Мы могли бы…  Носок туфли касается кости на моей лодыжке, она крутит бокал, делает глоток, склоняет голову вбок. Вид ровных выбеленных зубов вызывает тошноту, я подавляю желание выбить все до одного и маню девушку пальцем.   — Ты не поняла? — угрожающий тон касается уха, она резко вздыхает, я сжимаю предплечье. — Оставь это, слышишь? Пока я не отгрыз тебе ухо.  Улыбка с лица исчезает. Так лучше. Отстраняюсь и снова смотрю на Эвтиду, она спускается с барной стойки, глаза мечутся по танцполу в поисках катализатора к действию, она хочет внимания, но наши взгляды пересекаются, и её — пронзительный, лишается всякой уверенности.  Котёнок знает, что будет, если её кожи кто-то коснётся.  Я сожру любого, кто приблизится к Эвтиде, сломаю, уничтожу, перемолочу зубами кости и превращу вялый член в гербарий. Он станет напоминанием о том, чего моему котёнку стоила дешёвая попытка провокации. Я долго соблюдал субординацию, прежде чем перешагнуть черту навстречу к Эвтиде. Не хотел её брать помощницей, хотя хотел до безумия. Наблюдал, изучал, оставлял место фантазиям, но не давал возможности распирающему чувству взять верх.  Эва не настаивала, но и не оставляла попыток вывести меня из себя самым эффективным методом. Намеренно подпускала других к себе, и ревность зарывалась под кожу, плавила внутренности, оставляя лишь запёкшиеся ошмётки бесстрастия. И я сдался. Мы сошлись, как два смерча: страстно любили, ссорились, мирились и бились друг о друга заряженными частицами, потому что иначе эти чувства было не обуздать.  Она заставляла ревновать и ломала меня — я ломал её дружков. Так или иначе расправлялся с каждым, тихо и методично, пока в жизни Эвтиды не остался лишь я.  Ей больше никто и не нужен.  Я знаю. Она знает.  Девушка встаёт, оставляет салфетку с номером на столе, я быстро сгребаю её и мну в кулаке. Эвтида не должна увидеть. Она подгоняет уходящую взглядом, но сама не бежит, не идёт — плывёт, сексуально и мучительно медленно, как прекрасное Кентервильское привидение, звеня цепями, приготовленными для меня.  Внутри клокочет предвкушение, отпечатки мажут по стеклу, глоток, ещё один, Эвтида тянет шарф, ткань ползёт по шее и замирает в воздухе, когда я перехватываю её руку, не дав себя хлестнуть по груди.  — Кто она?! А?  — И тебе привет, котёнок, — усмехаюсь, сжимаю её запястье и тяну на себя, размещая у себя между ног. — Разве имеет значение? Какая-то девка хотела найти себе компанию.  — О-о-о, и ты решил ей помочь в этом?  — Нет.  — Врёшь, я видела, как ты перешёптывался с ней! — она замечает скомканное недоразумение между пальцев, — что это ещё? Дай сюда! Я поднимаю руку, не хочу конфликтов, но Эвтида не унимается, ногти впиваются в плечи и давят, салфетка оказывается у неё в руках. Я спокоен, я ничего не сделал. Эвтида разворачивает салфетку, зрачки бегут по криво написанным цифрам, молчит, её плечи опускаются, лицо меняется и искажается разочарованием. Да что там, чёрт возьми? Эва проводит рукой по лицу и давит пальцами на глазные яблоки, сомнения крадутся по задворкам моего сознания, тихий голос теряется в воплях толпы:  — Амен, ты… взял её номер? Ты не позлить меня хотел, а… Господи… Нет. Ничего я не брал. Сглатываю, пытаюсь оправдаться:  — Не выдумывай себе то, чего нет, котёнок. Ты знаешь, мне никто не нужен, кроме тебя. Только ты.  Она убирает руки, делает шаг назад. — Я не верю…  Я смотрю на застланные слезами глаза, блики на радужке бьют дробью по сердцу. Я мог сделать что угодно, но никогда не предал бы, не предпочёл другую.  Никогда.  Никогда.  Навсегда ей останусь предан.  — Эва, я бы никогда…  — Ты лжёшь!  Она сжимает кулаки, шрам на ребре ладони мелькает между глухими ударами о мою грудь. Перехватываю руки, целую белую борозду, Эвтида дёргает на себя, противится. Рёбра давят на сердце и лёгкие. Я не смотрел, не слушал, не хотел. Я был глух и слеп. Мой котёнок… Ей больно, хочу утешить. Твержу о любви, забываю о проклятых танцах, собираю губами слёзы со щёк, говорю: «Навсегда», молю: «Назови моё имя». Но Эва молчит. И внутри становится пусто.  — Что мне сделать?  Обхватываю её лицо, кричу, Эвтида поджимает губы, я хмурюсь, ищу прощение в глазах, но разочарованный взгляд выжигает клеймо на сетчатке. Я виноват. Виноват, виноват, виноват… Наклоняюсь, целую, шепчу в губы:  — Что сделать, котёнок? Скажи. Что угодно.  — Что угодно?  Она меняется в лице, опускает взгляд, тонкие пальцы зарываются в складках брюк у паха, томный вздох ложится наковальней на грудь, дыхание учащается, я кладу руку поверх её и сжимаю, твержу:  — Что угодно.  — Ты будешь послушным, Амен… — глаза Эвтиды темнеют, губы тянутся к моему уху, зубы кусают мочку, — будешь хорошим мальчиком?  Я шумно выдыхаю через нос, киваю, как болван, и замираю, когда её язык зарывается в раковину. Мокро, развязно, щекочет нервы. Эвтида отстраняется, смотрит с хитринкой, разворачивается и уходит. Я иду следом, смотрю на неё, в паху ноет, во рту сухо, под кожей зудит от предвкушения.  Эвтида ведёт меня к уборной, её тело обволакивает свет неона, выглядит как божество, сводит с ума и чарует одним покачиванием бёдер. Нагоняю её у двери, завожу внутрь, хлопок, щелчок, её тело трепещет и ждёт, бросаюсь к губам, сминаю до судорог в скулах, желаю до скрежета на зубах, до хрипа, но она останавливает меня и толкает к стене. — Извинись.  Кладёт руку на плечо, я сглатываю, опускаюсь на колени, руки дрожат, касаюсь её щиколоток, ладони скользят по стройным ногам к голени, выше, выше, упругие бёдра, белая юбка, красные кружева. Подаюсь вперёд, утыкаюсь носом, вдыхаю. Она мокрая, какая она мокрая.   Пальцы цепляют подбородок, я поднимаю взгляд, Эвтида ухмыляется, тянет шарф, ткань струится по тонкой шее, сижу смирно, позволяю зафиксировать запястья над головой.  Руки связаны, касаются холодной трубы, руки Эвтиды скользят по бёдрам вверх, я пытаюсь проглотить слюну, уже чувствую её вкус на языке и замираю. Я буду послушным, не дам усомниться в моей любви.  Кружева ползут вниз, Эвтида сбрасывает их на мои бёдра вместе с туфлей, стопа упирается в плечо, давит, я спиной прижимаюсь к стене, смотрю на влажные губы, тело бьёт электрическими разрядами. Эвтида не спешит, склоняет голову вбок, уголок губ тянется вверх, в глазах пляшут черти, она командует:  — Вылижи меня как следует, щеночек.  Я сглатываю, Эвтида прижимается ко мне, позволяет коснуться себя языком, пальцы зарываются в волосы, сжимают, тянут, я провожу снизу вверх с лёгким нажимом, касаюсь клитора, веду кончиком по кругу, обхватываю губами. Эвтида скулит, возбуждение бьёт в пах, двигаю головой усерднее и проклинаю повязанный на запястьях кусок ткани.  Я словил бы губами каждый вздох, каждый всхлип, собрал всё подчистую, двигался бы внутри и снаружи. Мне недостаточно одного вкуса, и быть в ней лишь частично — ужасно неправильно. Чувствую, как Эва качает бёдрами, её колено упирается в плечо, смазка сочится по складкам, кожа обжигает язык. Я отрываюсь и касаюсь носом клитора, замедляюсь, говорю шёпотом:  — Хочешь ещё, котёнок? Ладонь настоятельно давит на затылок, возвращая меня к делу, но я не касаюсь её языком, продолжаю водить носом по скоплению нервов, приговаривая:  — Хочешь, знаю. Тогда развяжи меня, будь умницей, — целую её, тихий стон срывается с губ, — не хочу, чтобы ты отвлекалась на дрожь в ноге.   Эвтида молчит, я сдаюсь и мажу языком по складкам, тяну смазку к клитору, целую, её запах сводит с ума, двигаю головой и запястьями. Одна рука. Всего одна, и я покончу с этой мукой. Музыка задаёт темп сердцу и языку, стоны закручиваются вокруг шеи удавкой, запястья саднит, мне сносит башню её вкус и запах, и я рву на себя, высвобождая руки. — Амен, я не разреш… — усаживаю Эвтиду на себя, снова ныряю под юбку, — господи…  Она замирает, когда я касаюсь её пальцами, смачиваю в смазке, веду между губ и ввожу сразу два. Двигаю ими внутри, язык скользит снаружи, дышу рвано, Эвтида сжимает мою шею, двигает тазом, выгибается. Пальцы движутся как поршни, резко, методично, стенки сжимаются, мои брюки натянуты на паху до предела. Я знаю, чувствую — это нравится нам двоим. Эвтида стонет в кафель, сжимает бёдра, бёдра давят на щёки, язык снаружи, пальцы внутри, пальцы сжимают волосы, давят на затылок. Эвтида теряется в экстазе, содрогается, кончает со сдавленным стоном, я придерживаю её и помогаю встать на ноги. Такая красивая, когда удовлетворена.  — Моя умница, — говорю тихо в волосы, целую в макушку, — теперь твой черёд.  Я доводил бы Эвтиду день и ночь, не вынимая пальцев или члена, и о втором хочу позаботиться прямо сейчас.  — Ты ещё не закончил извиняться.  Ухмыляясь, прячу бельё в карман, запускаю руку в шелковистые волосы, поцелуи ползут по шее к уху.  — Я извинился, котёнок, — пальцы сжимаются на затылке, — а ты — нет.  — И не буду. Ты обещал, что не испортишь мой вечер.  — Я испортил его? Правда? — соски трутся о тонкую ткань топа, я улыбаюсь, кладу руку на её плечо, — ещё не поздно всё исправить и сделать его особенным для нас двоих. — Нет.  Эвтида противится, упирается руками в грудь, хочет меня проучить и оставить неудовлетворённым, но я знаю, чего она хочет на самом деле. — Ну же, котёнок, — давлю на плечо, — обещаю, тебе понравится.  Колени упираются в кафель, смотрю сверху вниз с обожанием, тяну резинку боксеров и обхватываю член. Эвтида кривит губы, веду по красивому контуру, головка блестит от секрета, упирается в зубы. — Ты тоже провинилась, Эва, забыла? — склоняю голову вбок, сжимаю волосы у корней, — или тебе напомнить?  Эвтида не хочет ссориться, послушно открывает рот, губы опоясывают головку, толкаюсь глубже, внутри горячо и скользко, сдавленный стон вырывается сквозь сомкнутую челюсть.  — Вот так, котёнок, — ослабляю хватку, глажу по голове, её глаза закрываются, — посмотри на меня, прошу. Хорошая. Ты такая хорошая, Эва.  Эвтида двигает головой, помогает себе рукой, я дышу рвано и часто, хочу её всю, быть полностью в ней, завладеть её ртом и разумом, вытеснить мысли, занять собой всё пространство. Она не отводит взгляд, втягивает щёки, язык скользит по стволу, задевает уздечку. «Ты моя», — твержу и толкаюсь глубже, не жду ответа, знаю — Эвтида согласна со мной. Согласие плавится стонами в воздухе, согласие в блестящих глазах, в дрожащей руке между её ног, а моё — в ней.  Я двигаю тазом навстречу, хочу глубже, ладони упираются в мои бёдра, придерживаю за затылок, солёные капли бегут по щекам, член скользит без сопротивления, упирается в скользкое нёбо. Я чувствую, как с мощной пульсацией подступает оргазм, рычу как животное и освобождаю её рот, кончая на лицо. Котёнок жмурится, сперма стекает по спинке носа к складке, я размазываю её по опухшим губам, Эва дёргает головой, пальцы давят на щёки. — Не отворачивайся, котёнок. Дай посмотреть на тебя. Я любуюсь её стараниями без конца. Век бы смотрел. Эвтида кривится, сжимает кулаки, сейчас вскочит на ноги и побежит смывать меня, не оставит на себе ничего, снова станет чистой. Хочу потянуть время, достаю бельё из кармана, опускаюсь на корточки, Эвтида переступает с ноги на ногу и позволяет помочь ей.  Ладони скользят по щиколоткам и икрам, размещаю резинку на бёдрах, прячу под юбкой, прячу свою любовь под тонкой белой тканью. Она подходит к умывальнику, волосы струятся по плечам, тянутся к ложбинке вдоль позвоночника, я прижимаюсь сзади, она цедит сквозь зубы:  — Это было омерзительно.  Грубый тон будоражит, я наклоняюсь, дыхание нагревает кожу, шёпот растворяется в шее:  — Омерзительно? Посмотри на нас. Вспомни, сколько омерзительных вещей мы делали… И сделаем ещё не раз… Я всегда буду рядом, чтобы напомнить тебе об этом.  В дверь стучат, Эвтида вздрагивает, ладони упираются в раковину.  — Хватит! Нас застукают!  Я игнорирую стуки, слышу только её голос, он заполняет пространство, течёт густой кровью по венам всё ниже, и член моментально твердеет, требует, жаждет её.  — К чёрту их всех. Сейчас важна только ты… Ты ведь сказала, что я недостаточно извинился, котёнок…  — Пусти!  Я ухмыляюсь, сильнее сжимаю ладонями бёдра, Эвтида брыкается, предвкушение бьёт по вискам, пальцы перебирают ткань, белая юбка, красные кружева, тяну ластовицу вбок, трусь о промежность, размазываю остатки спермы, смешиваю с её смазкой. Эвтида дёргает рукой, я рывком проникаю в неё, сдавленный хрип рвётся наружу.  Никто на свете не сравнится с Эвой, и только я знаю, как хорошо находиться в ней.  Двигаюсь рвано, сжимаю горло, хочу сломать, хочу свернуть котёнку шею, заставить понять, как сильно схожу с ума. Но если не будет её — не будет и меня. Ослабляю хватку, заглушаю поцелуями стоны, шепчу в губы:  — Скажи.  Эвтида молчит, на зубах скрежещет обещание, одно-единственное, ради которого я сравняю с землёй это чертово место. Смотрю на неё в отражении, замедляюсь, толкаюсь глубоко, утыкаюсь лбом в шею.  — Умоляю, скажи.  — …навсегда.  «Навсегда» слетает с губ с тихим выдохом, сердца рвутся наружу, хотят перемирия, ладони ложатся на бёдра, смотрю на соединение наших тел, ягодицы блестят, член весь в её смазке. Глаза застилает любовью, хочу раствориться, исчезнуть в ней навсегда. Выхожу, рывком вхожу до основания, натягиваю на себя, ускоряюсь, Эвтида стонет и выгибается, опускает голову, я придерживаю её за челюсть.  Смотри, смотри, смотри, никогда не забывай, с кем тебе хорошо.  Она дышит часто, брови ползут к переносице, громко стонет, кончает — я кончаю в неё, наполняю до последней капли, ноги подкашиваются, тело дрожит. Я опьянён и безумен, почти задыхаюсь, двигаю тазом, смотрю вниз и медленно отстраняюсь. Острые ногти впиваются в предплечья, Эвтида смотрит с настороженностью, пальцы касаются её белья, тянут резинку выше.  — Не растеряй ни капли по дороге домой, котёнок.  Мой взгляд прикован к виду сочащейся сквозь красные кружева спермы, глажу ягодицы, прячу под юбкой. Белая юбка и красные кружева.  Красиво. Невообразимо красиво.