...

«Ну здравствуй, сын. Не знаю, когда ты получишь это сообщение, но к тому моменту я уже буду мертв. Возле меня на столе лежит заряженный пистолет. Остается лишь надеяться, что это будет быстро. Даже не знаю, с чего начать. Тогда буду рассказывать по порядку, мне так проще. С того момента, как Кавински пришел спасать тебя от меня, прошло два дня. За это время я ни разу не покинул свой кабинет. Вот и плюс механического тела — человеческие потребности и нужды пропадают с каждым блядским куском металла. Да, блядским, и никто мне уже ничего не скажет за нецензурную брань. Всем плевать, а мне — тем более. Все это время я думал. Думал о том, как же так получилось, что Империя пала, рухнула под натиском кучки повстанцев. Хотя какой к черту кучки? Я ведь сам был свидетелем происходящего тогда, на фестивале, и после тоже. Выводы, увы, были для меня неутешительны — все сгнило изнути. Все это время я закрывал глаза на мелкие изьяны в системе, и теперь мне самому это вышло боком. А потом пришло осознание — дело даже не в изъянах, дело в самой системе. Сколько бы я не пытался доказать себе обратное, все было бесполезно. Так что я… нет, пожалуй, «согласием» это назвать нельзя. Скорее «смирением». Я смирился с тем, что система с самого начала была обречена на провал. Кстати, знаешь, что я нашел, покопавшись в архивах, к которым у меня был доступ? Рапорт о стирании. Моем собственном стирании, представляешь?! О Свет, какая же ирония! Я сражался на стороне тех, кто убил прежнего меня, настоящего меня! Я действительно не помню, каким был, и вряд ли вспомню. Из всего, что было в том рапорте, меня зацепило лишь старое фото. Сорок лет назад, всего четыре года от роду. И все равно я выжил. Вот только хорошо это или плохо? Ведь от того мальчишки, что был на фото, не осталось больше ничего. Лишь оболочка, закованная в металл. Была ли у меня семья? Мама, папа? Может, брат, или сестра, как у тебя? Не знаю… Не помню. Возможно это прозвучит фальшиво, но мне жаль. Мне правда жаль. Можете не верить, я в этой жизни сделал столько проступков, что не смогу их искупить и в ближайшие сто лет. Хотя у меня нет даже часа. Единственное, о чем я хочу попросить — моя Последняя Воля. Это закон не Империи, а самой Алатерры, ее жителей. Выполните ее, и, быть может, моя грешная душа сможет найти покой. Сейчас я обращаюсь ко всему Сиянию. Знаю, что от такого человека, как я, это звучит безумно, но если у вас действительно получится создать новый мир — умоляю, сохраните его. Не повторяйте старых ошибок Архонтов. Сделайте так, чтобы на руках людей больше никогда не сомкнулись кандалы прежнего контроля, чтобы больше никто не узнал, что такое «стирание» и «ликвидация». И еще, Калеб, я доверяю тебе свой пост. Остается лишь надеяться, что ты справишься с этой ролью лучше меня. Хотя, что мне надеяться. Я уверен, что ты справишься лучше. За окном медленно поднимается солнце. Начинается рассвет лучшего мира, в котором мне не место. Я взвел курок и поднес дуло к виску. Пусть мой рассвет окрасится моей кровью. Как только отправлю сообщение — нажму на спусковой крючок. Мой приговор уже вынесен: «Казнить, нельзя помиловать». Я проиграл эту войну. Прощайте, Войд» *** «Отправлено». Мужчина тихо вздохнул и поднялся с кресла. Сделал пару медленных шагов к панорамному окну. С каждой секундой сердце начинало биться все медленнее. Металлическое дуло неприятно холодило кожу на виске. Инспектор поднял взгляд и в последний раз окинул взглядом такие знакомые многоэтажки. — Во имя Алы и Терры. Верум. Грохот выстрела разнесся по помещению. Алые капли крови, черные в утренней мгле, густо забрызгали стекло. Механическая рука, когда-то твердая и непоколебимая, по прежнему сжимала пистолет, даже когда тело рухнуло на пол. Фуражка слетела с головы, подставляя первым лучам темноволосую макушку. В последнее мгновение в темно-фиолетовых глазах промелькнул живой огонек, а затем они потухли. Навсегда. Над Альт-сити вставало солнце новой эпохи.