Часть 1

Хуа Чэн стоял посреди полуразрушенного святилища, ветер поднимал в воздух пыль и высушенные листья. Мраморные колонны лежали поваленными, стены были покрыты трещинами, а над входом всё ещё висела покосившаяся табличка с выцветшими иероглифами. Он восстанавливал храм. Один. Не потому, что не было других, кто мог бы помочь. А потому что не хотел. Он предпочитал молчаливую работу, тяжелые камни под пальцами, шорох метлы и запах дерева, пропитанного благовониями. Ему не нужны были лишние глаза. Лишние вопросы. Лишние взгляды. И всё бы шло именно так, если бы не Му Цин. — Ты совсем свихнулся, — сказал Му Цин в тот день, когда впервые появился у разрушенного храма. — Ты всерьёз думаешь, что сможешь всё это отстроить в одиночку? Хуа Чэн обернулся. На губах — лёгкая усмешка. — А ты всё ещё слишком гордый, чтобы признать, что пришёл, потому что хотел помочь? Му Цин отвернулся, как всегда. Но на следующий день он вернулся. С инструментами. И с горячим чаем в термосе. Недели сливались. День за днём. Сначала они работали молча, избегая взглядов. Потом обменивались редкими фразами. Потом — начали спорить. Потом — спорили больше. И смеялись. Му Цин не понимал, что с ним происходит. Хуа Чэн был всё таким же дерзким, загадочным, слишком уверенным в себе. Но… рядом с ним становилось тихо. Внутри. Безмятежно. И пугающе хорошо. Однажды, в прохладный вечер, Му Цин остался ночевать — дождь начался слишком резко, дорога вниз стала скользкой. Они сидели у костра, разложенного посреди ещё не восстановленного зала. Хуа Чэн подал ему плошку с горячим рисом и не стал шутить, как обычно. Наоборот — смотрел молча, почти серьёзно. Тепло костра отражалось в его глазах. — Знаешь, — сказал Хуа Чэн, тихо, почти неуверенно. — Когда ты рядом, у этого места появляется… душа. — Что? — Му Цин опешил. — Я восстанавливаю храм. Но ты восстанавливаешь меня. Му Цин не ответил. Только смотрел на него, словно видел впервые. И тогда, на фоне дождя и потрескивания дров, он осторожно, почти незаметно, коснулся его руки. Хуа Чэн не отстранился. Позже, в ту же ночь, не было ни громких слов, ни страсти, что рвёт до боли. Всё было… медленно. Неловко. По-настоящему. Му Цин дрожал, когда Хуа Чэн скользил пальцами по его ключицам. Он выгибался под поцелуями, будто давно забыл, как это — когда тебя ждут. Когда к тебе прикасаются, не требуя ничего, кроме взаимности. — Скажи, если захочешь остановиться, — прошептал Хуа Чэн, целуя его висок. — Не смей останавливаться, — ответил Му Цин, сжав его запястье. В их телах — напряжение, в их взглядах — огонь. А в их дыхании — обещание. Утром Му Цин проснулся первым. Тихо выбрался из-под одеяла, посмотрел на спящего Хуа Чэна — и вдруг понял, что боится не этой близости. Он боится потерять это. Хуа Чэн был с ним рядом. Всегда. Не громко, не навязчиво. Просто *был*. И храм поднимался из руин, как и то чувство между ними, которое росло и крепло, как корни дерева — незаметно, но навсегда.