Часть 1. Мать и сын.

*** ...Чернота... Не цвет, а его полное, всепоглощающее отсутствие. Абсолютная пустота, в которой нет ни верха, ни низа. И в этой пустоте — пятна. Почти бордовые, густые, как смола. Они расплываются, плывут в черноте, и ты понимаешь, что это не краска, не тень — это кровь. От нее исходит запах — медный, сладковатый и тошнотворно-приторный, запах, который въедается в ноздри и в саму память. И крик... Мужской, хриплый, до боли знакомый, прорезающий тьму и кровь, как нож. В нем — агония, ужас и последний, отчаянный призыв. – Элли! Этот крик — крюк, вонзившийся в самое нутро. И она бежит. Ноги тяжелые, будто из свинца, сердце колотится о ребра, готовое вырваться наружу. Она мчится по бесконечной лестнице, холодные ступени обжигают босые ступни. Она должна добежать, должна найти источник этого крика, должна остановить то, что уже произошло, что происходит снова и снова. Но дверей нет. Стены гладкие, слепые, выходов нет. Лестница уходит вниз в ад, а крик эхом отдается наверху. Она в ловушке. И тут... другой голос. Не хриплый от боли, а молодой, настойчивый, прошивающий кошмар, как луч света черную штору. – Мам! Просыпайся! Это всего лишь страшный сон! Мам, я здесь, с тобой! *** И — резкое пробуждение. Рывок. Резкий, как от удара током. Элли подскочила на импровизированной лежанке из сена и старого пледа, сбив его с себя. Сердце бешено колотилось, в ушах стоял звон. По спине, под потрепанной футболкой, струился липкий, холодный пот. Одна капля, тяжелая и соленая, скатилась с виска по щеке, как слеза, которую она никогда не позволила бы себе наяву. Ее взгляд был мутным, затянутым пеленой ужаса. Он метнулся по знакомым очертаниям заброшенного сарая, по солнечным лучам, пробивавшимся сквозь щели в стенах, выхватывающим из полумрака кружащиеся в воздухе пылинки. Мир медленно возвращался в фокус, вытесняя призраков. И.…перед ней он. Парень. Пятнадцатилетний подросток, склонившийся над ней. Джей-Джей. Ее мальчик. В его широко раскрытых глазах — не детский испуг, а трезвое, взрослое беспокойство. Он уже много раз видел это. Он знал этот ритуал. Элли зажмурилась, с силой вжав веки, словно пытаясь выдавить из себя остатки кошмара. Сделала глубокий, дрожащий вдох, наполняя легкие не призрачным запахом крови, а настоящими запахами — пыли, старого дерева, влажной земли. Выдох — медленный, с легким свистом, стараясь вытолкнуть вместе с воздухом хриплый крик, застрявший в горле. Потом снова открыла глаза. Мир стоял на месте. Кошмар отступил. – Ты в порядке, старушка? — спросил Джей. В его голосе сквозь напускную, немного хулиганскую усмешку явно проскальзывало беспокойство. Он называл ее так не из-за неуважения, а по старой, идущей еще с его детства, привычке — поддразнивать, чтобы скрыть настоящие чувства. Это был их код, их язык. Элли кивнула, отводя рукавом остатки пота со лба. – В полном, сопляк, — ее голос прозвучал хрипло, она прочистила горло. – Спасибо. Что разбудил. *** Бесконечная трасса, уходящая в дымку. Идут двое. Мать и сын. Асфальт, потрескавшийся от времени и погоды, тянулся до горизонта, растворяясь в мареве жары. По обочинам буйствовала сорная трава, отвоевывая у цивилизации клочок за клочком. На Элли — потрёпанная кожаная куртка, на ремне через плечо — надежная, видавшая виды винтовка. За спиной, в самодельных ножнах, — большой охотничий нож. Она шла, привычно экономя силы, ее взгляд постоянно сканировал местность. Он — почти её роста, худощавый, но крепкий. За его спиной — рюкзак со всем их нехитрым скарбом, а в руке он с привычной легкостью нес свой лук, предмет его особой гордости. Он не просто тащил его — он чувствовал его, как продолжение своей руки. Внезапно из придорожных кустов доносится шорох. Это было едва уловимое движение, легкий хруст сухой ветки. Но для них этого было достаточно. Рука Элли молниеносно взмыла вверх, сжимая рукоять ножа мертвой хваткой. Она инстинктивно встала в защитную стойку, оттесняя Джей-Джея за свою спину. Ее взгляд, секунду назад задумчивый и отрешенный, стал острым и диким, как у загнанного в угол зверя. Она приноровилась пользоваться левой рукой, несмотря на отсутствие двух пальцев — вечного напоминания о той давней схватке с Эбби. Шрамы на руке и на душе давно затянулись, но не исчезли. Но через секунду напряжение спало. Плечи опустились. Из кустов, дико вращая глазами, выскакивал испуганный заяц и, оттолкнувшись мощными задними лапами, пулей уносился в противоположную сторону. Джей-Джей, который уже за долю секунды успел натянуть тетиву и вложить стрелу, теперь выдохнул и опустил лук. Он перевел взгляд на ее все еще сжатую, белую от напряжения руку с ножом, и по его лицу расползлась та самая, чуть хулиганская улыбка, которая так напоминала Джесси. – Эй, расслабься, старушка. Это всего лишь кролик, — сказал он, и в его тоне была не насмешка, а скорее легкое, братское подтрунивание над ее вечной готовностью к бою. Элли медленно, будто с трудом разжимая каждый палец, опустила нож и вложила его в ножны. Она смотрела на него — на этого почти взрослого парня. В его смугловатом, упрямом лице она читала историю их жизни: глаза его отца, Джесси, ясные и добрые, но со стальным отблеском выживания; и тот самый, знакомый до боли, упрямый подбородок Дины, который говорил: «Я сам знаю, что делаю». И в ее собственном, иссеченном морщинами и шрамами лице, что-то преобразилось. Она не просто улыбнулась в ответ. Она смотрела на него с такой безграничной, счастливой и гордой любовью, что казалось, будто на секунду все годы борьбы, потерь и боли стираются, как пыль с зеркала. В ее взгляде, в этих зеленых, слишком много повидавших глазах, жила самая чистая нежность, которая только усилилась за все испытания, что они прошли вместе, бок о бок. Она коротко фыркнула, пряча последние следы напряжения, и подошла к нему. Нежно, но твердо, она обхватила его за затылок своей поврежденной рукой и притянула к себе, крепко-крепко обнимая. Он на секунду застыл, засеменил на месте, бормоча смущенное «Мам, ну…», — пятнадцатилетнее достоинство восставало против публичной нежности. Но потом его руки обняли ее в ответ, сильные, уверенные. Он прижался щекой к ее плечу, и она почувствовала, как его дыхание выровнялось. Они стояли так посреди пустынной дороги — мать и сын, два одиноких странника, нашедших друг в друге не просто опору, а целый мир, ради которого стоило бороться. – Ладно, хватит душить, — наконец выдохнул Джей-Джей, высвобождаясь. Его уши, предсказуемо, слегка покраснели. Он отряхнул куртку, делая вид, что его это все не особо волновало. – Идея-то была какая? Дойти до реки до заката или как? – Или как, — парировала Элли, ее голос снова обрел привычную сдержанную твердость. Но в уголках ее глаз оставались лучики морщинок — следы недавней, настоящей улыбки. *** Они снова зашагали, входя в свой привычный, выверенный годами ритм. Солнце клонилось к западу, отбрасывая перед ними длинные, гротескные тени. Тишину нарушал лишь скрип их подошв по гравию и далекий крик ястреба в небе. – Этот сон… — внезапно, не глядя на нее, сказал Джей-Джей. Он смотрел куда-то вдаль, на линию горизонта. – Он опять про него? …Про Джоэла… Элли вздрогнула, будто ее коснулись раскаленным железом. Даже спустя шестнадцать лет эта рана не заросла, не затянулась до конца. Она была как старый перелом, который ноет к непогоде. Она не ответила сразу, уставившись в пыльную дорогу перед собой, сжимая и разжимая пальцы левой руки, будто проверяя, все ли еще на месте те два отсутствующих. Они прошли еще с добрую сотню метров в тишине, которая теперь была густой и звонкой. – Он бы мной гордился? — вдруг спросил Джей-Джей, и в его обычно таком уверенном голосе проскользнула та самая, тщательно скрываемая неуверенность, что бывает только у пятнадцатилетних, стоящих на пороге взрослой жизни в мире, который не прощает слабостей. Он спрашивал не просто о каком-то абстрактном деде. Он спрашивал о легенде. О призраке, который всегда был частью их жизни. Элли остановилась и повернулась к нему. Заставила его встретиться с ней взглядом. Она смотрела прямо в эти глаза — глаза Джесси, в которых плясала озорная, живучая искра Дины. – Он бы тащился от тебя, — сказала она без тени сомнения или лести. Ее голос был низким, хрипловатым от лет и напряжения, но абсолютно твёрдым, как скала. – Называл бы тебя «засранцем», но своим, с этим вот… его ворчанием. – Она на мгновение улыбнулась, воспроизводя в памяти его манеру, – А за спиной всем бы хвастался. Каждому встречному. «Видал, какой у меня внук? Лучший лучник на всем побережье. Умнее нас всех вместе взятых». Джей-Джей смотрел на нее, и он видел в ее взгляде не просто любовь или желание утешить. Он видел правду. Чистую, как горный ручей. И этого было достаточно. *** Спустя час они вышли к старому, ржавеющему мосту. Под ним с гулким журчанием несла свои воды неглубокая, но быстрая река. Решение принималось без слов — многолетнее скитание выработало у них почти телепатическую связь. Элли жестом, едва заметным кивком, показала на полуразрушенную бетонную сторожку у въезда на мост — идеальное укрытие для ночлега. Пока Джей-Джей, сноровисто орудуя огнивом, разводил на площадке перед сторожкой небольшой, почти бездымный костер (его учила сама Элли — дым днем виден за версту), она молча осматривала периметр. Ее взгляд, привыкший к опасности, скользил по глубоким трещинам в стенах, застревал на тёмных, словно глазницы, проёмах окон. Старые, выжженные инстинкты не умирают. Они просто засыпают чутким сном. Ночью дежурство, как всегда, делилось пополам. Первую смену брал на себя Джей-Джей. Элли сидела, прислонившись спиной к прохладной бетонной стене, и смотрела, как языки пламени отбрасывают на его профиль танцующие тени. Он сидел у окна, положив лук на колени, его поза была спокойной, но собранной. Он уже не был тем ребенком, что сидел у нее на коленях и слушал сказки о мире до эпидемии. Он был почти равным партнером. Защитником. Она закрыла глаза, и на секунду ее снова окутала та самая чернота… бордовые пятна… отчаянный крик… Но на этот раз призраки прошлого не смогли прорваться сквозь плотную завесу реальности — сквозь тепло костра, пахнущего дымом и осенней листвой, и сквозь твердую, уверенную спину ее сына, охранявшего ее сон. – Спи, старушка, — тихо сказал он, не оборачиваясь от своего наблюдательного поста. Его голос был ровным и спокойным. – Я на стреме. И она спала. Не глубоко, не безмятежно, как в детстве. Ее сон был чутким, как у дикого зверя, ухо всегда настороже. Но это был сон без кошмаров. Впервые за долгое время.