Колыбель времени

      Всё пошло не так с самого начала. 3... 2... 1!      Успешное расцепление. Мощность двигателей — на полную. Проходит не больше двух секунд — вагон с Безымянными, сопровождаемый ярко-белым всполохом, исчезает в пустоте.       Время, кажется, замедлилось в этот миг. За окном темнеет незнакомое небо, внизу простилаются бесконечные долины, возвышаются над землёй горные хребты и вершины каких-то затейливых архитектурных сооружений, своим силуэтом резко выделяющихся на фоне ночи. Мрачной бездной видятся обрывы и пропасти.       Огненная вспышка озаряет, кажется, всё пространство вокруг. Резкий толчок, скрежет металла, загорается красная лампа тревоги на потолке — нарушена герметичность, а показатели давления превысили все допустимые нормы. Вагон отклоняется от своей первоначальной траектории: кренится влево, кометой устремляясь к земле, оставляя за собой дымовой след. . . .      Дань Хэн с трудом открывает глаза: хмурится, чувствуя, как боль давит на голову изнутри, а воздух вокруг – снаружи. Расфокусированный взгляд блуждает по экранам, слабо светящимся в полумраке под медленное периодическое мигание лампы тревоги над головой: аппаратура, на первый взгляд, не сильно пострадала, хотя проводка угрожающе искрила где-то за спиной.       Далеко не сразу удаётся вернуть контроль над собой: гравитация сделала своё дело и подвергла Безымянных нехилым перегрузкам. Тяжесть собственного тела ощущалась особенно остро, пригвождая к месту, не позволяя даже шевельнуться.       Воздух тяжёлый. Горячий и душный. Лёгкие с трудом выхватывают крупицы кислорода: кажется, его концентрация воздухе с каждой секундой становилась меньше и меньше.       Через силу, вопреки гудящей голове и притягивающему к земле свинцу, разлившемуся по телу и пропитавшему каждую клеточку организма, предпринимается попытка привести себя в более удобное положение: хотелось, как минимум, опереться всей спиной на спинку кресла.       Дань Хэн прикрыл глаза и помял переносицу, постепенно приходя в себя. Когда зрение, наконец, немного проясняется, юноша поворачивает голову в левую сторону и...       Судорожный вдох непроизвольно срывается с губ: взгляд сразу цепляется за яркие алые пятна на чужом лице. За кровь, пропитавшую белоснежную кофту под несуразной серой курткой. За безжизненно сомкнутые глаза и кровь, тонкой струйкой стекающую с правого виска, на бледных щеках.       Дань Хэн не верит. Не хочет верить.       Он обескуражен. Поражён стрелой осознания. И тогда уже становится всё равно на головокружение, тупую боль во всём теле и давящую к земле тяжесть.       Сбившееся дыхание останавливается вовсе, когда юноша приподнимается на руках и, чувствуя, как ноет затёкшая спина, подушечками пальцев осторожно касается тонкой шеи Стеллы. Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем он наконец чувствует, как слабый пульс пробивается сквозь кожу. Рука ложится туда, где за рёбрами скрывается сердце.       Стелла дышит, но едва слышно. Где-то за спиной трещит пламя, а дым медленно, но верно, подкрадывается к ним, так и норовя заключить в свои объятия. Окружить. Задушить. Поймать.       Дань Хэн тревожно поджимает губы: сердцебиение почти неощутимо, ему даже на мгновение кажется, что это лишь игра его фантазии и никакого пульса нет и в помине.       Такое уже случалось.       Тогда, на Космической станции, Стелла тоже была ни живой ни мертвой. Единственная разница между «тогда» и «сейчас» — стремительно слабеющий пульс и безостановочно стекающая по лицу кровь.       Этот дразнящий металлический запах ударяет в нос. Красное заливает всё вокруг и застилает глаза пеленой страха: лампа над головой, как будто издеваясь, всё ещё мигает. Тоже красным.       Нервную дрожь в руках побороть не удаётся: отстёгивая ремень Стеллы от кресла вагона, архивариус экспресса чувствует, как что-то липкое впитывается в ткань его перчаток.       И тогда становится действительно страшно.       Раньше Дань Хэна мучило лишь прошлое.       Жизнь в Доме Кандалов не отличалась удобствами: на тебя смотрят косо и с подозрением, боятся даже прочие заключённые, хотя большинство из них – монстры. Претило осознание, что среди всех преступников ты — самый опасный. Воспоминания — обрывки. Вспышки картинок. Размытые и, кажется, почти бессмысленные.       Почему он здесь?       Потому что это — наследие Дань Фэна. Все те годы на холодном каменном полу камеры, скрашиваемые лишь книгами, которые изредка по доброте душевной приносил ему Цзинь Юань, жалея перерождённого старейшину видьядхара. Возможно, генерал по-прежнему видел в нём старого друга? Или чувствовал себя виноватым перед ним?       Так ли это важно?       Дань Хэна осуждают за деяния его прошлой личности, о которой он толком ничего и не знал. Не знал даже, по поводу чего его осудили — ему не говорили. А потом он сам перестал интересоваться. В конце концов... оставалось лишь смириться с судьбой.       Или сбежать, зная, что дороги назад уже не будет. Зная, что ты — вечный враг корабля Лофу Сяньчжоу.       Воспоминания были верными спутниками кошмаров. «Были», потому что Дань Хэн отпустил своё прошлое.       Раньше одно лишь упоминание Блэйда вселяло в его душу неподконтрольную тревогу. Блэйд — вечное напоминание о тёмном прошлом. Вечное, потому что этого поражённого Марой безумца, одержимого своими целями, не убить: выигрывая бой и пускаясь в бегство, перерождение Дань Фэна знало точно одну простую истину — это далеко не конец. Блэйд вернётся. Всегда возвращался.       До сих пор возвращается.      Сейчас... Дань Хэн боится потерять экспресс. Боится потерять ту часть себя, что приобрёл в тёплом кругу друзей. Боится потерять тех, кто сделал его таким, какой он есть.       И худший из сценариев вдруг начал сбываться, когда он только-только поверил, что всё наладится. На его руках умирает Стелла, а вагон — единственная связь с экспрессом — разбит.       Он останется один.       Дань Хэн напуган. Нехорошие мысли поглощают его до такой степени, что он вспоминает о необходимости дышать только тогда, когда невольный кашель вырывается из груди: дым всё ближе. В сердце — смесь паники и ужасающего спокойствия. Эмоциональный контраст чересчур резкий. А Дань Хэн не привык к переизбытку эмоций.       Сейчас не время для того, чтобы сдаваться. Стелла дышит. Шанс... есть. Правда же?      Где-то за спиной, в задней части вагона, что-то — вероятно, часть обшивки вагона — с грохотом падает: скрежет металла больно ударяет по барабанным перепонкам.       Шум отрезвляет самую малость, приходит осознание: оставаться здесь нельзя, место аварии необходимо покинуть в кратчайшие сроки согласно технике безопасности. Пламя бушует позади, вокруг — каменные стены. Пол усыпан пылью, россыпью стекла и мелких осколков гранита. Вагон пробил потолок в каком-то сооружении и теперь под максимально неустойчивым углом расположился где-то между пропастью и горой каменных обломков.       Дань Хэн с трудом подбирается к разбитому окну, рядом с котором располагалась входная дверь. Свежий воздух вместе с лёгким прохладным ветром касается лица, ерошит чёрные волосы, играясь и зазывая к себе. Нужно выбираться. Воздуха в вагоне катастрофически не хватает.       Дёрнув дверную ручку, Дань Хэн не сдерживает досадного глухого рыка: замок был повреждён.       Время поджимало — каждая секунда сейчас была на вес золота. Дань Хэн знает это. Он должен спасти Стеллу, пока не стало слишком поздно.       Дверь распахивается после пары ударов ногой: вся стопа протестующе поднывает, а лодыжка начинает болезненно пульсировать.       Наскоро перетянув девичью талию удачно подвернувшимся под руку куском плотной ткани, некогда служившей оконной шторкой.       Выбраться из вагона оказывается задачей не из простых. Неустойчивые обломки стен под ногами крошатся и мелкие камни звонким каскадом исчезают в сумерках ночи.       Дань Хэн боится сделать неверный шаг. Ошибка в этот момент приравнивалась к смерти или, при лучшем стечении обстоятельств и щедрой горсти удачливости, серьёзным травмам. А Стелла и без того была ранена: её кровь уже пропитала полотно бывшей шторы, несмотря на то, что импровизированная повязка была сильно затянута.       Вагон пожирает пламя, но здесь, внизу, Безымянных встречает лишь холод каменного пола и полный разгром. От поврежденного потолка периодически отламываются крупные и не очень части, угрожая в любой момент зарядить по несчастным путникам.       Дань Хэн осторожно укладывает Стеллу на пол, мимоходом оглядывает повреждение на виске: кровь частично оказалась на серебристых волосах, оттеняя неестественно-фарфоровую бледность кожи лица. Опустив взгляд ниже и приподняв рубашку, юноша невольно стискивает зубы до боли в челюстях: глубокая вертикальная сквозная рана пониже рёбер активно кровоточила, образуя лужу крови под неподвижным телом за считанные секунды.       В памяти всплывают нечёткие воспоминания: Дань Хэн не мог сказать — даже предположить, — сколько времени он боролся с кровотечением Стеллы. Облачные гимны не помогали – юноша не обладал силой исцеления, несмотря на то, что Байлу пыталась его научить этому искусству. Оттого собственное бессилие ощущалось особенно остро. И оно особенно больно резало по груди. Возможно, ему стоило приложить больше усилий во время обучения.       Возможно, тогда бы он остановил кровь вовремя.       Возможно, тогда бы белоснежная кофта Стеллы не окрасилась алым.       Возможно, тогда бы она пришла в себя. Слишком много «возможно», Дань Хэн.       В конечном счёте он знал наверняка только одно: она не дышала, когда от очередного взрыва в вагоне потолок снова начал крошиться и случайный камень попал ему по голове.       Но всё же... когда Дань Хэн снова открыл глаза, Стелла была жива и полна сил. Улыбалась, шутила, была такой же беспечной и наивной: самоотверженно бросалась в бой, стремилась помочь во всём страждущим Амфореуса и осветить своим светом путь, направление которого сама не знала. Всё такая же добрая. Всё такая же бойкая и проницательно-неравнодушная одновременно. Такая же.       Ничего не изменилось.       Это была его Стелла.       И она была жива.       Именно поэтому Дань Хэн предпочёл сделать вид, что всего этого не было. Предпочёл поверить, что всё обошлось, что Стелла осталась жива, что не было никаких ран, что им удалось отделаться лишь лёгким сотрясением.       Глупо.       У Дань Хэна много вопросов и он сомневается чуть ли не на каждому шагу, но в конце концов решает не беспокоить свою подругу понапрасну: возможно, ему всё это померещилось?       Вряд ли.       Потому что в голове никак не вяжется с недавними событиями её виноватое «Прости» — первое, что он услышал, когда очнулся. В ту секунду Дань Хэн даже подумал, что это ему снится и собственный разум смеётся над ним. Подумал, что Стелла извиняется за свою смерть.       Но когда он понял, что это вовсе не сон, необъяснимых вещей стало в разы больше.       Разве мог он так чётко ощущать концентрированный запах крови, бьющей из глубокой раны на боку? . . .      Сидя на геозавре и всматриваясь в неторопливо сменяющие друг друга пейзажи Амфореуса, Дань Хэн украдкой поглядывает на Стеллу: её мирный сон приносит облегчение. Но сердце болезненно сжимается в тисках, когда юноша осторожно убирает серые волосы с лица подруги, открывая обзор на безмятежное выражение лица, чистую тонкую шею и висок, целый и невредимый.       Подавить желание осмотреть живот удаётся с огромным трудом. Дань Хэн понимает: не время и не место. Слишком много глаз вокруг. Слишком много вопросов может вызвать его поведение. Да и вообще... это будет странно. Даже для Стеллы. Не может же он вот так просто подойти и попросить дать осмотреть её?       Неужели правда показалось?       Ведь крови нигде не видно? Никаких следов от ран, а Стелла не выглядит чем-то обеспокоенной. Дремлет, убаюканная раскачивающимся из стороны в сторону зверем.       — Кхм, Дань Хэн? — голос Фаенона вырывает юношу из потока мыслей.       — Чем могу помочь? — в привычной манере интересуется чужеземец, отрывая взгляд от Стеллы: желание контролировать ситуацию резко возросло, едва они попали в окружение незнакомых (и непонятно каким образом настроенных по отношению к ним) лиц. Дань Хэну не хочется выпускать драгоценную спутницу из своего поля зрения.       — Вы... в самом деле прибыли из-за неба? — Фаенон стал говорить тише: едва различимо в фырчании геозавров и глухом топоте их могучих лап.       — Да.       — Значит, мир за небесами... существует?       — Вы об этом не знали? — осторожно уточняет Дань Хэн, тайно надеясь на то, что сейчас Фаенон ослабит бдительность и расскажет хотя бы что-то толковое о происходящей в этом мире чертовщине.       — Предполагали, — уклончиво отзывается Герой, неопределённо пожимая плечами, словно и сам не до конца верил тому, что люди в древности мечтали покорить небеса, исследовать то, что скрыто за звёздами.       — Вы нам не доверяете? — наконец напрямую спрашивает юноша. Его взгляд острый. Суровый. До ужаса проницательный.       — Я...       Фаенон смолк. Покачал головой.       — Простите мне мою грубость в самом начале нашего знакомства. Не подумайте о нас плохого. Мы на Амфореусе любим гостей и рады любому.       Дань Хэн не верит.       Ни себе, ни ему. . . .      Стелла вполне реальна.       Дань Хэн чувствует тепло её руки, когда она тянет его за собой, несясь по Мраморной ярмарке прямиком к кузнице Хартонуса: пару минут назад Фаенон сообщил о том, что копьё было успешно восстановлено.       Жители Охемы постепенно разбирали беспорядок в своих лавках, переговаривались о чём-то не очень громко, причем зачастую это были диалоги, содержащие в себе сетование на чёрное течение, судьбу, монстров и постоянные расспросы о том, не видел ли кто-нибудь такого-то такого-то человека.       Дань Хэн удивлён самую малость, а оттого хмурится, старательно соображая: Стелла ещё в купальне ему сказала, что хочет пообщаться с местными. Она уже тогда заметила в жителях какую-то апатичность и безразличие к произошедшему. Да, они были напуганы. Да, они были взволнованны. Но... Почему-то в лицах их читалась лишь усталая печаль: как будто это не первый раз. Как будто лишаться друзей и близких — это нормально. Как будто они давно смирились с тем, что сегодня они живы, а завтра окажутся погребены в некрополях.       Безымянные выделялись на фоне этого тихого города, в своей скорби отражающего всю боль и изъяны этого мира: опасность миновала сейчас, но обязательно вернётся позже. Это лишь передышка на то, чтобы попрощаться с теми, кто лишился жизни в этот раз.       Но Стеллу, честно сказать, это мало волнует. Пару минут назад — сама мудрость и проникновенность, а сейчас — нетерпеливая и чересчур упрямая, ловко перепрыгивающая сразу несколько ступеней, лишь бы поскорее добраться до цели. Кажется, её куда сильнее, чем хозяина, волновало состояние поврежденного оружия.       Дань Хэн бросает мимолётное «Извините» нечаянно задетому молодому человеку, несущему пару пустых деревянных ящиков к одной из лавок. Не успевает заметить мрачно-безразличный взгляд, отправленный ему вслед.       — Стелла, остановись ты уже! — восклицает архивариус, но затормозить не пытается: боится, что так они оба упадут, неловко распластавшись на земле. — Зачем так торопиться?       — Затем, что ты не можешь ходить без оружия! — убеждённо отвечает первопроходец, после чего выкидывает свободную руку вперёд, указательным пальцем показывая на кузницу впереди: — Смотри, мы почти пришли! И Фаенон здесь!       Параллельно своим словам девушка приветственно машет их новому знакомому, пока тот сдержанно прикрывает глаза, усмехаясь: это порой ребяческое поведение Стеллы всегда смущало окружающих, но члены экипажа экспресса давно примирились с ним. Так что Дань Хэн напряжён только из-за того, что в любой момент может потерять равновесие и тогда они оба кувырком свалятся на землю.       — А вы быстро, — комментирует Фаенон их прибытие, едва чужеземцы останавливаются перед ним.       — Это всё она, — кивнул на, кажется, ничуть не запыхавшуюся подругу, Дань Хэн.       Стелла недовольно хмурится, скрещивая руки на груди. От долгого бега и пекла, волнами накатывающего на новоприбывших из неустанно работающей жаровни, её щёки стремительно краснеют, а со лба скатывается пот.       — Чужеземцы, — привлекает всеобщее внимание Хартонус своим гнусоватым голосом. Стелла мгновенно опускает руки и с интересом оглядывает кузнеца, пока тот что-то болтает о его уважении к создателю этого оружия.       Копьё перекочевало в руки Дань Хэна и Стелла тут же оказалась рядом, придирчиво осматривая работу: знала, что Пронзающий Облака был не просто оружием. Пусть и напоминание о нелёгком прошлом, но всё же и память о том, лучшем периоде той далёкой жизни.       К тому же отрицать искуссность Инсина было бы фатальной ошибкой.       — Неплохо, — проведя подушечками пальцев по месту, где раньше был скол, кивнула своим мыслям первопроходец.       — Да, — вынужден согласиться Дань Хэн, потому что признаться в том, что копьё теперь ощущается как-то иначе, он не решается.       Рассыпавшись в благодарностях, Стелла ещё добрые полчаса расспрашивает Хартонуса о горцах и их легендах, после чего переключается на Фаенона и пытается разговорить его, но терпит полное поражение, ибо тот, сославшись на поручение Аглаи, удаляется прочь.       — Как ветром сдуло, — ворчит Стелла, положив одну руку на бедро. Огорчённо вздыхает, прикрывая глаза: — значит, снова не время для разговоров. Не нравится мне это. Они все... Такие мутные.       — Или ты слишком нетерпеливая, — пожал плечами Дань Хэн, в последний раз оглядывая копьё в своих руках.       — Мне просто не нравится эта недосказанность, — возразила девушка, стрельнув гневным взглядов в сторону друга.       — Мне тоже.       Стелла молчит, недоверчиво косясь в сторону Дань Хэна. А потом поворачивает голову, прищуривается из-за бьющих в глаза солнечных лучей, глядя на толпу охемцев ниже по лестнице, разбирающих продукты питания и медикаментов, раздачу которых организовал великодушный Сумеречный двор. Что это за организация Стелла пока не знала, но, судя по всему, была чем-то вроде поддержки населения.       — Верю, — наконец выдаёт первопроходец. — Прости, — с искренним сожалением смотрит на Дань Хэна, отчего тот сдержанно поджимает губы.       — Давай прогуляемся по городу? — предлагает юноша, решая сменить тему.       — Заодно сделаем ещё фотографий, — вытащив голубой фотоаппарат Март 7, кивнула Стелла. — А то сейчас их совсем мало. . . .      Ему не померещилось.       Это всё было правдой, память не обманывала его. Липкий страх окутал неспокойное сердце. Едва у них что-то стало налаживаться, как судьба от всей души прибивает их волной к отвесным скалам, выбивая из лёгких жалкие остатки воздуха.       Дань Хэн не может сдержать накатывающей дрожи, когда в очередной раз проводит по мягким волосам, убирая мешающие обзору серые пряди волос. Фули уберёг Стеллу от смерти, отсрочил её безвозвратное исчезновение. Дань Хэн должен быть благодарен, но он бесконечно зол. На себя.       Подушечки пальцев мягко касаются бледной щеки. Стелла спит слишком спокойно и это пугает. Юноша боится, что в один момент её дыхание оборвётся снова. И тогда уже это будет в последний раз.       Признаться в обмане — это то, что он обязан сделать в первую очередь. Признаться, что опустил большую часть истории, лишь очертив самые простые факты.       Да, он вытащил Стеллу из вагона. Да, он потерял сознание от удара каменного обломка. Да, вагон защитил их от мгновенной смерти, давая шанс побороться за жизнь.       Только вот повезло по большей части Дань Хэну: обойтись парой синяков после такого жуткого крушения – это либо удача, либо чудесная драконья регенерация. А может, совокупность этих пунктов.       Чужой кашель привлекает к себе внимание. Дань Хэн не чувствует собственных ног, мгновенно оказываясь подле лежака. Он старается мягко улыбнуться, приветствуя Стеллу:       — Наконец-то очнулась. . . .      Роща Муз — тихое место, где даже птицы не поют. Ещё один полис, поражённый чёрным течением, но всё ещё сохраняющий в себе былое величие. Возможно, дело было в силе, исходящей от исполинского древа, ветвями переплетающегося в многоярусные тропинки, а где-то внутри, в самом центре, сохраняя Сердце Керкес.       Ещё совсем недавно Стелла и Кастория прибыли сюда, чтобы разыскать Анаксагора. Ещё совсем недавно они прощались с Трианной, погибшей по вине Похитителя Пламени. Ещё совсем недавно они отняли сердце Оронис у этого Тёмного рыцаря. Ещё совсем недавно они все были уверены в том, что Стелла жива.       — ...Я — врач и должна быть рядом с ней, — виновато проговоривает Гиацина, устремляя взгляд куда-то в сторону. — Она старается держаться, но её глаза... Ох, прости, просто мне тяжело смотреть на Серебряшку в таком состоянии.       Дань Хэн молчит. Он тоже должен быть рядом со Стеллой сейчас. А они снова разделились, хотя следовало бы держаться друг друга: в конце концов, они остались совсем одни на Амфореусе и... Стелла совершенно точно не должна переносить всё это в одиночку. Не должна противостоять самой судьбе одна. Не должна молча страдать. Не должна отводить взгляд и упрямо сдерживать слёзы, сжимая руки в кулаки. Не должна всегда быть сильной.       Но она продолжает бояться показаться окружающим слабой.       Дань Хэн не смог защитить её. Не смог спасти.       Не смог. . . .      Дань Хэн уже битый час мерит шагами балкон купальни, периодически задевая носком чёрных туфель какой-нибудь случайный свиток или книгу, лежащую на полу. Время шло. Утекало, просачиваясь между пальцами. Оно исчезало. Оно не возвращалось.       Если бы чудо Оронис могло отмотать всё назад, если бы был шанс что-то исправить, то Дань Хэн, несомненно, прибегнул бы к нему. Трансмутация — безумное исследование Анаксы. Метод, согласно которому можно было вернуть душу умершего, если заплатить равную цену.       Мысли всё чаще и чаще возвращаются к этому: искусство алхимии на Амфореусе пусть и было малоизучено, однако исследования давали определённые результаты. Возможно, если копнуть чуть глубже и изучить основы, то получится...       Нет. Источник этих мыслей — отчаяние. Нужно сохранять рассудок и... верить в лучшее. Дань Хэн доверяет Стелле. Верит, что она справится. Они всегда справлялись. Всё не может закончится вот так. Их путешествие не может прерваться. Не сейчас. Не теперь.       Купальня завалена сведениями из Рощи, а голова забита этими знаниями до предела: несмотря на то, что осталось ещё много непрочитанных свитков, Дань Хэн сильно устал от бесконечного потока информации. Жители Амфореуса любили писать всё мудрёными фразами: глаза болели от идеальности изящных букв, выверенными движениями выведенных учёными на плотной бумаге, голова шла кругом, тщетно пытаясь вникнуть в суть заувалированных и высокопарных речей.       Дань Хэн не хотел признаваться, но он страшно нервничал: от Стеллы и Кастории не было никаких вестей, Аглая хранила молчание, а Фаенон предпочёл не появляться на горизонте, отправившись на разборки с Сенатом и Анаксагором.       Вдаваться в подробности происходящего не хотелось. Всё, что было у Дань Хэна, ускользало от него. Снова. А он ничего не мог с этим поделать. Не мог помочь. Не мог изменить ход событий. Не мог даже оказаться рядом в такой важный момент.       Руки сжимаются сами по себе. Последнее, что Дань Хэн знал — это то, что Стелла отправилась с Касторией в Царство Мёртвых, чтобы разыскать её потерянную душу в Реке. Последнее, что она оставила — это письмо, в конце которого красовался аккуратный рисунок весёлой химерки и пары звёздочек возле неё.       «Дань Хэн, мы с Касторией отправимся в Стиксию. Рассчитываем на то, что там мы сможем отыскать Танатос и найти ответы, которые так хотим получить. Не скучай там, мы скоро вернёмся!       P.S. если вдруг из нашей купальни что-то пропадёт, то обязательно скажи. У Цифер есть привычка таскать чужие вещи»       Кратко и лаконично. Непринуждённо и буднично. Будто всё так же, как всегда.       Вздох.       В купальне душно.       И катастрофически мало места.       Дань Хэн не замечал этого раньше: возможно, потому что раньше он мог найти себе здесь место. Теперь — нет. Потому что в этой комнате нет кое-кого очень важного. Возможно, этот кое-кто больше вовсе не появится здесь.       И они так и не обнимутся на прощание.       Глупо. Как же глупо думать об упущенных возможностях и собственной слабости, своих изъянах, своих ошибках, своей чёртовой недальновидности. Дань Хэн — реалист. Жизнь идёт вперёд и его путь в любом случае должен продолжаться, потому что путь Освоения — это дорога вникуда. Безымянные дают клятву и идут в неизвестность. Они... должны быть готовы принять смерть в любой момент. Каждое путешествие — это опасность, сопровождаемая огромным риском. За всё время пути их души успеет измучить, истерзать боль страданий: серебряные мотыльки с экспресса летят на тусклый свет израненных сердец совершенно незнакомых им людей.       Это вечный путь Безымянных.       Это их выбор.       Дань Хэн — не романтик, поэтому изначально он скептически отнёсся к тем идеалам, что пропагандировала Химеко. Немногим позже он всё-таки понял смысл Освоения. И без остатка отдался этому делу.       Тогда он неожиданно полюбил приключенческие романы, предложенные к прочтению любезной Март. Полюбил он и чтение стихов, льющихся из уст в тишину архива неожиданно складно и глубокомысленно. Полюбил читать о том счастье, которое обретают люди, когда находят ту часть себя, которую теряют в силу каких-то обстоятельств.       Всю свою жизнь он думал, что вторая половинка его души — это экспресс. Члены экипажа — одна большая Семья, в которой каждый заботится друг о друге и готов прийти на выручку в любой момент времени. В любое место. При любых обстоятельствах.       Сейчас от Семьи у него осталась лишь Стелла. А у Стеллы — только он.       И они рисковали потерять друг друга раз и на всегда.       — Дань Хэн?       Рваный вдох. Бирюзовые глаза отрываются от пола — волосы всколыхнулись, когда юноша резко вскинул голову. Взгляд неоднозначный. Неуверенность смешивается с надеждой и облегчением.       Стелла стоит на пороге их комнаты, придерживаясь за дверной косяк. Делает робкий шаг вперёд. Ещё один.       Дань Хэн бросается вперёд, начисто забыв о том, что на полу разложены свитки из Рощи. Их ценность для него преувеличена. В этот момент для него нет ничего важнее Стеллы. Он хочет взять её за руку. Обнять. Убедиться, что это правда она.       Что ему не кажется.       Что всё закончилось.       Одна рука оплетает тонкую талию, а другая — худые девичьи плечи. Дань Хэн утыкается носом в изгиб шеи, с наслаждением вдыхая знакомый цветочный аромат, раньше отдававший ещё и нотками кофе. Пушистые мягкие волосы щекочат лицо. Сердце пропускает удар, когда чужие руки мягко ложатся на его напряженные плечи и скользят ниже — вдоль позвоночника.       — С возвращением, — шепчет Дань Хэн, сжимая в кольце объятий чуть сильнее, словно боясь того, что это лишь иллюзия и Стелла вот-вот рассыпется на сотни золотых искр.       В ответ — молчание. Лишь спустя несколько секунд Дань Хэн ощущает, как Стелла дрожит в его руках. Он пытается отстраниться, чтобы посмотреть на девушку, но та лишь крепче цепляется за его куртку, сильнее прижимаясь к чужой груди.       — Кастория... — тихо звучит у самого уха. — Она... не вернётся.       Прикрывая глаза, Дань Хэн тяжело выдыхает. Не знает, что сказать. Пресловутое "Мне жаль" горчит на языке и звучит как-то не к месту.       «Молчание — золото», — гласит великая мудрость. Порой в молчании нам открывается больше, чем в словах. И в их молчании понимания больше, чем в любом возвышенном поддерживающем монологе.       Они снова вместе — это главное.       Дань Хэн обнимает сильнее, растворяясь в переполняющей его душу неге успокоения.       Большая удача, что судьба оказалась к ним благосклонна. Большая удача, что им опять удалось отделаться потрясением и одним выстрелом убить двух зайцев: завладеть сердцем Танатос и спасти Безымянную. Большая удача, что законы Амфореуса имеют свои исключения.       И о возвращении Стеллы станет чуть позже известно и Фаенону, но от Цифер, которая с непривычной задумчивостью рассматривает Монету Причуд в своих руках. О возвращении Стеллы чуть позже доложит Аглае Трибби.       Но Дань Хэн будет первым, кто увидит её снова. Он будет единственным, кто станет свидетелем её слёз. Он станет единственным, кто сотрёт с её щёк солёные дорожки, идущие от светящихся золотом глаз к острому подбородку.       — Я всегда буду рядом, — в который раз за время их пребывания на Амфореусе, повторяет Дань Хэн, когда дрожащие руки Стеллы тонкими пальцами сжимают его ладонь. — Обещаю.       — Верю, — одними губами в ответ.       Она всё ещё не готова отстраниться и выйти в свет. Не готова предать Вихрю Сотворения сердце Танатос. Не готова попрощаться с Касторией раз и навсегда. Принцип работы цикла Амфореуса по-прежнему не ясен: если нынешние златиусы становятся новыми Титанами, то каким образом Стелла может стать Оронис в эре возрождения, если она не принадлежит этому миру?       Под большим вопросом находятся и драгоценные воспоминания, которые помогут отыскать Маму.       Тихий шёпот Дань Хэна — это покой. Его голос действует лучше всякого чая или снотворного, потому что от него исходит тепло. Потому что его голос — родной, напоминающий о доме.       Потому что рядом с ним становится легче.       Стелла устала, но пока рано спать. Нужно выполнить обещание, данное Кастории. Нужно...       В ту же секунду приятная дрожь пробивает всё тело.       Чужие пальцы зарываются в длинные волосы, проводят по голове мягко и нежно. Любяще так. Заботливо.       Невольно первопроходец ластится к руке Дань Хэна, устало прикрывая глаза от удовольствия.       В предстоящем хаосе событий их ожидает горечь прощаний и море потерь — Стелла видит это. Но они вынесут все невзгоды плечом к плечу. Как и всегда.       Время никогда не прощает.       Но на этот раз оно простит людскую слабость и защитит Амфореус от кошмара.       Стелла приняла силу Оронис. Приняла её судьбу и переняла обязанности. Неопределённость изменчивого будущего пугает, но до тех пор, пока Безымянные держатся вместе, Освоение будет продолжаться.       Их путешествие будет закончено.       Амфореус будет спасён.       И Акивили будет ими гордиться.