Глава 4. Танец с Внутренним Зверем (Демони)

Илай замер в центре покоев, его худощавое тело застыло, как будто прикованное к мозаичному полу, чьи узоры — круги с тремя лучами — пульсировали багровым в его синестезии, словно насмехаясь над его последней попыткой бежать. Его бледное лицо, с острыми скулами, было мертвенно-белым, покрытым липким потом, а серо-зеленые глаза, слишком большие, лихорадочно блестели, метаясь по залу, где тени «гостей» продолжали свой меланхоличный танец, а безликие придворные наклоняли маски, как судьи. Потрепанная кожаная куртка, помятая и пыльная, скрипела, темно-синий свитер лип к шее, а джинсы, изношенные, казались тяжелыми, как кандалы. Его волосы, растрепанные и слипшиеся от сырости, падали на лоб, как занавес, за которым он уже не мог скрыть свою сломленность. Аромат Морґаны — жасмина с металлическим привкусом — смешался с чем-то новым, сладковато-гнилостным, как запах увядающих цветов, и его синестезия окрашивала его в багровый с черными прожилками, как будто воздух был пропитан не просто ее волей, а ее разложением.       Он все еще видел ее — Морґану, стоящую в конце коридора, ее высокую фигуру, длинные волосы, что вились, как тени, и ее улыбку, холодную и властную, что осталась в его разуме, как ожог. Его бег, его отчаянные попытки найти выход, разбились о стены этого «королевства», чьи двери вели в никуда, а коридоры извивались, как змеи, возвращая его в тот же зал, где трон смотрел на него, как глаз, а зеркало отражало его страх. Он был заперт, и это осознание, клаустрофобное и удушающее, сжимало его грудь, как будто стены, обитые бархатом, дышали, сжимаясь с каждым его вдохом. Его синестезия рисовала эти стены как багровые легкие, что пульсировали в такт его панике, и он чувствовал, как его разум, его воля тонут в этом ирреальном кошмаре, где реальность была лишь воспоминанием.       — Должен быть выход, — прошептал он, его голос, хриплый и дрожащий, растворился в гуле, что наполнял покои. Он говорил не с залом, а с самим собой, с этой тюрьмой, что, казалось, смеялась над его надеждами. Его худощавое тело напряглось, он бросился к ближайшей арке, чья рама была покрыта золотыми узорами, но трещины в ней напоминали вены. Коридор за ней был темным, бесконечным, и его синестезия окрасила его в багровый, как будто он бежал вглубь чьего-то сердца. Его кроссовки скрипели по полу, чьи мозаики извивались, как живые, и он толкнул дверь, холодную и тяжелую, но она открылась в тот же зал, где трон, зеркало и тени ждали его, как старые знакомые.       — Нет! — выкрикнул он, его голос, теперь громче, но все еще дрожащий, эхом отразился от стен, и люстры, дрожащие, издали звук, похожий на звон разбитого стекла. Его синестезия окрасила этот звук в черный, и он почувствовал, как его паника, его отчаяние становятся топливом для этого «королевства». Он обернулся, его глаза, лихорадочно блестящие, поймали его отражение в зеркале, но оно было искаженным: его лицо, слишком длинное, с глазами, что были не его, а ее — багровыми, бездонными. Он моргнул, и отражение стало его снова, но страх остался, как яд, что тек в его венах.       Его худощавое тело задрожало, он прижался к стене, но бархат был холодным, почти живым, и тени в углах, наблюдающие, шевельнулись, как будто изучая его. Он заметил, как геометрия зала искажается: стены, казалось, наклонялись, потолок, усыпанный трещинами, опускался, а двери, что он видел, исчезали, как мираж. Его синестезия окрасила этот момент в багровый и черный, и он почувствовал, как воздух становится гуще, как будто он дышал не пылью и гнилью, а самой Морґаной, чья воля была этими стенами, этими тенями, этой тюрьмой. Он был пленником иллюзий, и каждый его шаг, каждый крик только глубже втягивали его в этот лабиринт, где выход был не дверью, а капитуляцией.       — Я найду путь, — сказал он, его голос был теперь тише, но в нем была искра упрямства, как будто он еще цеплялся за надежду, за себя. Он шагнул к другой арке, его худощавое тело двигалось, как марионетка, чьи нити были ослаблены, но не порваны. Но коридор за аркой изогнулся, и он почувствовал, как тени, наблюдающие из углов, становятся ближе, их багровые глаза — или это были его собственные страхи? — следили за ним, как за добычей. Его бледное лицо, его глаза, теперь полные внутренней паники, смотрели в темноту, и он знал, что «королевство» не отпустит его, что его борьба, его бег — лишь часть ее игры, чьи правила он еще не понял. Илай стоял в темном коридоре, его худощавое тело прижалось к бархатной стене, чья поверхность, холодная и почти живая, пульсировала под его пальцами, как будто дышала в такт его панике. Его бледное лицо, с острыми скулами, было мокрым от пота, а серо-зеленые глаза, слишком большие, лихорадочно блестели, метаясь по изгибающимся стенам, где символы — круги с тремя лучами — горели багровым в его синестезии. Потрепанная кожаная куртка, помятая и покрытая пылью, скрипела, темно-синий свитер лип к шее, а джинсы, изношенные, казались чужими, как будто принадлежали кому-то другому. Его волосы, растрепанные и слипшиеся от сырости, падали на лоб, закрывая его лицо, но не его страх. Аромат Морґаны — жасмина с гнилостным привкусом — душил его, и его синестезия окрашивала его в багровый с черными прожилками, как будто он вдыхал не воздух, а ее сущность. Гул, наполнявший «королевство», был теперь низким, как шепот толпы, и он чувствовал, как стены, двери, тени этого лабиринта сжимаются, не давая ему ни выхода, ни надежды.       Его последняя попытка бежать, его крик в пустоту, его удар по двери — все это растворилось в багровом кошмаре, где каждая арка вела обратно в покои, к трону, к зеркалу, к ней. Он закрыл глаза, его худощавое тело задрожало, и в этот момент что-то изменилось — как будто воздух стал гуще, а его разум, его «я», начали расплываться, как краска в воде. Его синестезия вспыхнула, и он почувствовал, как его взгляд, его восприятие смещаются, как будто он смотрит на себя со стороны. Он видел себя — худощавую фигуру, сгорбленную, с бледным лицом, с глазами, полными паники, — но не изнутри, а снаружи, как зритель, стоящий в тенях. Его сердце сжалось, и он попытался закричать, но его голос, хриплый и слабый, не принадлежал ему — он звучал чужим, низким, как эхо одного из «придворных».       — Что происходит? — прошептал он, но слова, вырвавшиеся из его горла, были не его, а ее — Морґаны, мягкие, властные, с багровым оттенком в его синестезии. Он посмотрел на свои руки, но они казались чужими: пальцы были длиннее, тоньше, с черными ногтями, как у нее, и кольцо, сверкающее багровым, блестело на одном из них. Его синестезия окрасила эти руки в золотой и багровый, и он почувствовал, как его разум, его идентичность начинают стираться, как будто «королевство» переписывало его, заставляя стать кем-то другим — «гостем», «придворным», или, хуже, ею.       Его худощавое тело качнулось, он отступил от стены, но коридор, казалось, закружился, стены изогнулись, и он увидел себя снова — но теперь он был одним из «гостей», полупрозрачным, с пустыми глазами, бродящим по залу в меланхоличном танце. Его лицо, его собственное лицо, было смутным, как тень, и его синестезия окрасила его в серый, как будто он растворялся в этом месте. Он моргнул, и видение сменилось: теперь он был «придворным», его тело облачено в бархатный камзол, а лицо скрыто гладкой маской, что отражала багровый свет. Он чувствовал, как его движения становятся механическими, как будто нити, багровые и тонкие, тянут его, заставляя кланяться трону, где сидела она — Морґана, ее улыбка, холодная и властная, смотрела на него, как на куклу.       — Это не я! — выкрикнул он, его голос, теперь громче, но все еще дрожащий, эхом отразился от стен, но стены, казалось, поглощали его протест, их багровый свет пульсировал, как насмешка. Его синестезия окрасила его крик в черный, и он почувствовал, как его разум раскалывается, как будто «королевство» играло с ним, меняя его роли, как маски в театре. Он бросился к зеркалу, надеясь увидеть себя, но отражение было раздвоенным: его лицо, бледное и перепуганное, наложилось на ее — глаза Морґаны, багровые и бездонные, смотрели на него, а ее улыбка, тонкая и хищная, шептала: «Кем ты хочешь быть?»       Его бледное лицо исказилось, он ударил по зеркалу, но стекло не разбилось, а лишь задрожало, как вода, и его отражение стало чужим — лицо одного из «гостей», пустое и стеклянное, затем маска «придворного», затем ее лицо, с длинными волосами, что вились, как тени. Его синестезия окрасила это видение в багровый и серый, и он почувствовал, как его «я», его идентичность тонут в этом сюрреалистичном кошмаре, где границы его личности стирались, как рисунок на песке. Его худощавое тело задрожало, он прижался к стене, но стена была холодной, почти живой, и тени, наблюдающие из углов, шевельнулись, как будто изучая его смятение.       — Я Илай, — сказал он, его голос был теперь тише, но в нем была отчаянная мольба, как будто он пытался напомнить себе, кто он. Но коридор, стены, зеркало — все это было ее, и он чувствовал, как его страх, его растерянность становятся топливом для этого «королевства». Его синестезия рисовала его мысли как багровую спираль, что затягивала его, и он знал, что его борьба, его попытки удержать себя только глубже втягивают его в этот хоррор, где он был не просто пленником, а актером, чья роль менялась по ее воле, по воле Морґаны, чья улыбка, чьи глаза были теперь его миром, его ловушкой, его концом. Илай прижался к холодной бархатной стене, его худощавое тело дрожало, как будто пытаясь удержать остатки себя в этом багровом кошмаре. Его бледное лицо, с острыми скулами, было мокрым от пота, а серо-зеленые глаза, слишком большие, лихорадочно блестели, метаясь по коридору, где тени шевелились, как живые, а символы — круги с тремя лучами — пульсировали на стенах, как сердце этого «королевства». Потрепанная кожаная куртка, пыльная и помятая, скрипела, темно-синий свитер лип к шее, а джинсы, изношенные, казались чужими, как будто его тело больше не принадлежало ему. Его волосы, растрепанные и слипшиеся от сырости, падали на лоб, но не могли скрыть его паники. Аромат Морґаны — жасмина с гнилостным привкусом — был повсюду, и его синестезия окрашивала его в багровый с черными прожилками, как будто он вдыхал не просто ее волю, а ее яд. Гул, наполнявший коридор, был низким, как шепот, и он чувствовал, как его разум, его «я», растворяются в этом сюрреалистичном лабиринте, где он только что видел себя чужими глазами — то «гостем», то «придворным», то ею.       Его удар по зеркалу, его крик — «Я Илай» — не вернули ему контроля. Ощущение, что его личность стирается, усилилось, как будто «королевство» не просто играло с ним, а переписывало его, вытравливая его суть. Его худощавое тело задрожало, он отшатнулся от стены и шагнул к зеркалу, что стояло в конце коридора, его серебряная рама была покрыта трещинами, как будто оно видело слишком много. Он надеялся увидеть себя, свое лицо, свои глаза, но отражение, что смотрело на него, было не его. Его лицо было там, но искаженное: скулы слишком острые, кожа слишком бледная, а глаза — не серо-зеленые, а багровые, как у Морґаны, с бездонной глубиной, что тянула его в себя. Его синестезия окрасила это отражение в багровый и черный, и он почувствовал, как его сердце сжимается, как будто он смотрел не на себя, а на чужака, чьи мысли, чья воля были не его.       — Кто ты? — прошептал он, его голос, хриплый и дрожащий, был едва слышен за гулом, что наполнял коридор. Но отражение ответило — не его голосом, а низким, мелодичным, как ее: «Ты — мой». Его синестезия окрасила эти слова в багровый, и он отшатнулся, его худощавое тело качнулось, но зеркало, казалось, последовало за ним, его отражение шагнуло ближе, и он увидел, как его губы — или ее? — изгибаются в улыбке, холодной и властной. Его мысли, его собственные мысли, начали звучать искаженно, как будто кто-то другой говорил в его голове: «Ты всегда был моим. Ты никогда не был собой». Эти слова, багровые и ядовитые в его синестезии, были не его, но они звучали так знакомо, как будто они всегда жили в нем, спрятанные, ожидающие.       — Это неправда! — выкрикнул он, его голос, теперь громче, но все еще дрожащий, эхом отразился от стен, но стены, казалось, поглощали его протест, их багровый свет пульсировал, как насмешка. Он сжал кулаки, его ногти впились в ладони, и боль, острая и реальная, была его единственной якорем, но даже она казалась чужой, как будто его тело, его разум были лишь декорациями в этом театре. Его синестезия рисовала его боль как багровую нить, что тянулась к зеркалу, к ней, и он почувствовал, как его внутренний мир, его «я», подвергается атаке, как будто «королевство» вырезало его суть, заменяя ее чем-то другим, чем-то ее.       Его бледное лицо исказилось, он ударил по зеркалу, но стекло не разбилось, а задрожало, как вода, и отражение стало еще чужероднее: его лицо, но с ее глазами, ее улыбкой, ее длинными волосами, что вились, как тени. «Ты не Илай», — сказало отражение, и его синестезия окрасила эти слова в черный, как будто они были приговором. Он закрыл глаза, его худощавое тело задрожало, и он попытался вспомнить себя — свои воспоминания, свой дом, свой блокнот, но они были смутными, как сны, а ее голос, ее мысли заполняли его, как яд, что тек в его венах. Он чувствовал, как его разум раскалывается, как будто он был не человеком, а сосудом, что она наполняла собой.       — Я не ты! — крикнул он, его голос был полон отчаяния, но в нем была и искра сопротивления, как будто он еще цеплялся за свое «я». Он открыл глаза, и отражение в зеркале было его снова — бледное, перепуганное, с серо-зелеными глазами, — но багровый отблеск в них остался, как напоминание, что она была там, внутри него. Его синестезия окрасила этот момент в багровый и серый, и он почувствовал, как коридор, стены, тени сжимаются, как будто «королевство» не даст ему уйти, не даст ему остаться собой. Его худощавое тело сгорбилось, он отступил от зеркала, но тени, наблюдающие из углов, шевельнулись, их багровые глаза следили за ним, и он знал, что его борьба, его попытки сохранить себя только глубже втягивают его в этот хоррор, где он был не просто пленником, а добычей, чья идентичность принадлежала ей — Морґане, чья воля была зеркалом, чьи слова были его концом. Илай отступил от зеркала, его худощавое тело дрожало, как будто пытаясь сбросить чужое отражение, что смотрело на него ее глазами — багровыми, бездонными, с улыбкой, что обещала его конец. Его бледное лицо, с острыми скулами, было мокрым от пота, а серо-зеленые глаза, слишком большие, лихорадочно блестели, метаясь по коридору, где стены, обитые бархатом, пульсировали багровым в его синестезии, как живое существо. Потрепанная кожаная куртка, пыльная и помятая, скрипела, темно-синий свитер лип к шее, а джинсы, изношенные, казались тяжелыми, как будто пропитались сыростью этого «королевства». Его волосы, растрепанные и слипшиеся, падали на лоб, но не могли скрыть его паники. Аромат Морґаны — жасмина с гнилостным привкусом — был удушающим, и его синестезия окрашивала его в багровый с черными прожилками, как будто он вдыхал не воздух, а ее яд. Гул, наполнявший коридор, был низким, как дыхание, и он чувствовал, как его разум, его «я», тонут в этом кошмаре, где его собственные мысли звучали чужими, а его лицо в зеркале принадлежало ей.       Его борьба за свое «я», его крик — «Я не ты!» — все еще эхом звучали в его голове, но теперь к ним добавилось новое ощущение — боль, острая и необъяснимая, что вспыхнула в его запястье, как будто кто-то полоснул его невидимым лезвием. Он посмотрел на свою руку, его худощавое тело задрожало, и увидел тонкую царапину, что проступила на коже, красную, с капелькой крови, что блестела багровым в его синестезии. Он провел пальцем по ней, но боль, вместо того чтобы утихнуть, усилилась, и он почувствовал, как она распространяется, как будто что-то внутри него рвалось, оставляя следы на его теле. Его синестезия окрасила эту боль в багровый и черный, и он заметил еще одну отметину — темное пятно, похожее на синяк, что проступило на его предплечье, как будто кто-то сжал его с нечеловеческой силой.       — Откуда это? — прошептал он, его голос, хриплый и дрожащий, растворился в гуле, что наполнял коридор. Он говорил не с тенями, не с зеркалом, а с самим собой, с этим «королевством», что, казалось, оставляло на нем свои шрамы. Его бледное лицо исказилось, он закатал рукав куртки, и его глаза, лихорадочно блестящие, поймали еще одну царапину, длинную и неровную, что тянулась по его руке, как след когтей. Его синестезия окрасила ее в багровый, и он почувствовал, как его разум сжимается, как будто эти раны были не просто физическими, а ментальными, шрамами его страха, его сломленности, что проявлялись на его коже, как клеймо этого места.       Его худощавое тело задрожало, он прижался к стене, но бархат был холодным, почти живым, и он почувствовал, как новая боль, фантомная, вспыхнула в его груди, как будто кто-то сдавил его сердце. Он схватился за грудь, его пальцы сжали свитер, но там не было ничего — ни крови, ни следов, только ощущение, что его разрывают изнутри. Его синестезия рисовала эту боль как багровые нити, что вплетались в его тело, и он вспомнил ее голос, ее слова       — «Ты мой» — и понял, что эти раны, эти шрамы были ее метками, ее способом напомнить ему, что он принадлежит ей, этому «королевству», этой иллюзии.       — Почему? — выкрикнул он, его голос, теперь громче, но все еще дрожащий, эхом отразился от стен, но стены, казалось, поглощали его вопрос, их багровый свет пульсировал, как насмешка. Он посмотрел на свои руки, на царапины, на синяки, и заметил, как они, кажется, движутся, как будто линии на его коже извиваются, образуя символ — круг с тремя лучами. Его синестезия окрасила этот символ в багровый, и он почувствовал, как его страх, его попытки понять источник этих ран тонут в этом кошмаре, где его тело, его разум были холстом, на котором она рисовала свою волю.       Его бледное лицо, теперь искаженное ужасом, отражалось в зеркале, что стояло в конце коридора, и он увидел, как его глаза, его собственные глаза, начинают блестеть багровым, как будто ее метки были не только на его коже, но и в его душе. Его худощавое тело сгорбилось, он отступил от стены, но тени, наблюдающие из углов, шевельнулись, их багровые глаза следили за ним, и он знал, что эти раны, эти шрамы были не просто болью, а частью ее плана, ее способа сломить его, сделать его частью этого «королевства». Его синестезия рисовала его мысли как багровую паутину, что затягивала его, и он чувствовал, как его борьба, его вопросы только глубже втягивают его в этот хоррор, где он был не просто пленником, а жертвой, чьи раны были ее подписью, ее обещанием, что он никогда не будет свободен. Илай стоял в темном коридоре, его худощавое тело сгорбилось, прижавшись к бархатной стене, чья холодная поверхность, казалось, шептала его имя. Его бледное лицо, с острыми скулами, было мертвенно-белым, мокрым от пота, а серо-зеленые глаза, слишком большие, лихорадочно блестели, метаясь по теням, где символы — круги с тремя лучами — пульсировали багровым в его синестезии. Потрепанная кожаная куртка, пыльная и помятая, скрипела, темно-синий свитер лип к шее, а джинсы, изношенные, казались пропитанными сыростью этого «королевства». Его волосы, растрепанные и слипшиеся, падали на лоб, но не могли скрыть его ужаса. Аромат Морґаны — жасмина с гнилостным привкусом — душил его, и его синестезия окрашивала его в багровый с черными прожилками, как будто он вдыхал ее яд. Царапины на его запястье, синяк на предплечье, фантомная боль в груди — все это было ее метками, шрамами, что «королевство» оставило на нем, как клеймо. Гул, наполнявший коридор, был низким, как дыхание, и он чувствовал, как его разум, его воля тонут в этом кошмаре, где его тело стало холстом ее воли.       Его попытки понять, откуда взялись эти раны, его крик — «Почему?» — растворились в багровом свете, но теперь к боли добавилось нечто новое: шепот, едва различимый, как шелест листьев, но ядовитый, как змеиный яд. Он начался тихо, где-то в тенях, но быстро стал громче, превращаясь в хор голосов, что звучали в его голове, как будто стены, зеркала, само «королевство» говорили с ним. Его синестезия окрасила эти голоса в ядовито-зеленый, с черными пятнами, и он услышал их ясно: «Ты заслужил это», «Ты всегда был слаб», «Ты принадлежишь ей». Голоса были разными — низкий, как у Морґаны, механический, как у «придворных», и, что хуже, его собственный, искаженный, обвиняющий, полный ненависти. Его худощавое тело задрожало, он зажал уши ладонями, но голоса не умолкали, они звучали внутри, как эхо его страхов, его сомнений, его сломленности.       — Замолчите! — выкрикнул он, его голос, хриплый и дрожащий, эхом отразился от стен, но стены, казалось, смеялись, их багровый свет пульсировал в такт голосам. Его синестезия окрасила его крик в черный, и он почувствовал, как его разум становится полем битвы, где каждый шепот, каждое слово было ударом, что разбивал его волю. Он посмотрел на свои руки, на царапины, что извивались, как символы, и услышал голос, похожий на его собственный: «Ты сам это сделал. Ты всегда был ничем». Его синестезия окрасила эти слова в ядовито-зеленый, и он почувствовал, как его сердце сжимается, как будто голоса знали его лучше, чем он сам.       Его бледное лицо исказилось, он отступил от стены, но коридор, казалось, сжался, стены наклонились, а тени, наблюдающие из углов, шевельнулись, их багровые глаза блестели, как будто они были источником этого шепота. Он закрыл глаза, его худощавое тело качнулось, но голоса стали громче, их хор был мучительным, параноидальным: «Ты не выберешься», «Ты ее добыча», «Ты всегда хотел этого». Один голос, низкий и властный, как у Морґаны, прошептал: «Отдайся мне», и его синестезия окрасила эти слова в багровый, как кровь, что текла в его венах. Он почувствовал, как его разум, его «я» тонут в этом акустическом кошмаре, где каждый голос был змеей, что обвивала его, сея сомнения, искушая сдаться.       — Я не слушаю вас! — крикнул он, его голос, теперь громче, но все еще дрожащий, был полон отчаяния, но голоса, казалось, питались его протестом, становясь громче, резче. Он упал на колени, его худощавое тело сгорбилось, и он зажал уши сильнее, но шепот проникал сквозь его ладони, сквозь его кожу, как яд. Его синестезия рисовала эти голоса как ядовито-зеленые нити, что вплетались в его разум, и он увидел, как тени на стенах складываются в фигуры — «гостей», «придворных», ее — их рты двигались, шепча, обвиняя, искушая. Он вспомнил ее улыбку, ее слова — «Ты мой» — и понял, что эти голоса были не просто его страхами, а ее волей, ее способом сломить его, сделать его частью этого «королевства».       Его бледное лицо, теперь искаженное ужасом, отражалось в зеркале, что стояло в конце коридора, и он увидел, как его глаза, его собственные глаза, начинают блестеть багровым, как будто голоса, ее голоса, уже проникли в него. Его худощавое тело задрожало, он попытался встать, но пол под ним, казалось, качнулся, как будто «королевство» не хотело отпускать его. Тени, шепчущие, стали ближе, их багровые глаза следили за ним, и он знал, что эти голоса, эти злые языки были не просто звуком, а оружием, что разрывало его изнутри, заставляя сомневаться, обвинять себя, сдаваться. Его синестезия рисовала его мысли как ядовито-зеленую бурю, что затягивала его, и он чувствовал, как его борьба, его попытки не слушать только глубже втягивают его в этот хоррор, где он был не просто пленником, а жертвой, чей разум был полем битвы, а голоса — ее армией, ее ядом, ее победой. Илай скорчился на холодном мозаичном полу, его худощавое тело дрожало, словно пытаясь вырваться из ядовитого хора голосов, что разрывали его разум. Его бледное лицо, с острыми скулами, было мокрым от пота, а серо-зеленые глаза, слишком большие, лихорадочно блестели, метаясь по коридору, где бархатные стены пульсировали багровым в его синестезии, как живое существо. Потрепанная кожаная куртка, пыльная и помятая, скрипела, темно-синий свитер лип к шее, а джинсы, пропитанные сыростью «королевства», казались чужими, как будто его тело уже не было его. Его волосы, растрепанные и слипшиеся, падали на лоб, но не могли скрыть ужаса, что отражался в его глазах. Аромат Морґаны — жасмина с гнилостным привкусом — душил его, и его синестезия окрашивала его в багровый с ядовито-зелеными прожилками, как будто он вдыхал не воздух, а ее яд. Царапины на его запястье, синяк на предплечье, фантомная боль в груди жгли его, как метки, а голоса, что звучали в его голове — «Ты заслужил это», «Ты ее добыча», «Отдайся мне» — становились громче, резче, как змеи, что обвивали его разум.       Его крик — «Я не слушаю вас!» — растворился в гуле, что наполнял коридор, но голоса не умолкали, их ядовито-зеленый хор в его синестезии стал яростнее, и теперь они шептали нечто новое, более пугающее: «Ты один из нас», «Тьма в тебе — твоя суть», «Ты демон, Илай». Эти слова, низкие и властные, как голос Морґаны, смешались с механическим шепотом «придворных» и его собственным, искаженным, полным ненависти. Его худощавое тело задрожало, он вскинул голову, и его глаза, полные ужаса, поймали отражение в зеркале, что стояло в конце коридора. Отражение было его, но искаженным: его лицо, бледное и изможденное, начало меняться — глаза сузились, зрачки вспыхнули багровым, а губы изогнулись в хищной улыбке, что напоминала ее. Его синестезия окрасила это отражение в багровый и черный, и он почувствовал, как его разум сжимается, как будто «королевство» пытается не просто сломить его, а переписать, заставить принять эту тьму, этот образ демона как его истинную суть.       — Я не демон! — выкрикнул он, его голос, хриплый и дрожащий, был полон отчаянного сопротивления, но эхо, что вернулось, было смехом — ее смехом, холодным и мелодичным, как звон колокольчиков. Его синестезия окрасила этот смех в ядовито-зеленый, и он отвернулся от зеркала, его худощавое тело качнулось, как будто он мог убежать от этого видения, от этих голосов. Он зажал уши, но голоса, теперь громче, звучали внутри: «Ты всегда был им», «Посмотри на свои раны — это твоя тьма», «Ты не человек, Илай». Его синестезия рисовала эти слова как черные когти, что царапали его изнутри, и он почувствовал, как его страх, его попытки цепляться за свою человечность становятся топливом для этого «королевства».       Его бледное лицо исказилось, он упал на колени, его пальцы сжали царапины на запястье, как будто боль могла напомнить ему, кто он. Но боль, острая и жгучая, только усилила голоса, и он увидел, как тени на стенах складываются в фигуры — «гостей», «придворных», их лица, пустые или искаженные, шептали: «Прими это», «Стань нами». Одна тень, высокая, с длинными волосами, напомнила ему Морґану, и ее голос, властный и низкий, прошептал: «Ты мой демон». Его синестезия окрасила эти слова в багровый, и он почувствовал, как его разум, его воля тонут в этом кошмаре, где каждый шепот, каждый образ был атакой, что заставляла его сомневаться в своей человечности.       — Я человек! — крикнул он, его голос, теперь громче, но надломленный, эхом отразился от стен, но стены, казалось, поглощали его протест, их багровый свет пульсировал, как насмешка. Он встал, его худощавое тело дрожало, и он бросился к зеркалу, надеясь разрушить его, разрушить этот образ, что показывал его демоном. Но отражение, теперь четче, было еще хуже: его лицо, но с рогами, что проступали из висков, с глазами, что горели багровым, и с улыбкой, что была не его, а ее. Его синестезия окрасила это видение в багровый и черный, и он отвернулся, его кулаки сжались, но голоса, неумолимые, продолжали: «Ты не можешь отрицать себя», «Тьма — это ты».       Его бледное лицо, теперь искаженное ужасом и отчаянием, отражалось в зеркале, и он увидел, как багровый отблеск в его глазах становится ярче, как будто тьма, о которой говорили голоса, действительно жила в нем. Его худощавое тело задрожало, он отступил от зеркала, но тени, шепчущие, стали ближе, их багровые глаза следили за ним, и он знал, что эти голоса, эти видения были не просто искушением, а оружием, что разрывало его изнутри, заставляя принять эту роль, этот образ демона. Его синестезия рисовала его мысли как багровую бурю, что затягивала его, и он чувствовал, как его борьба, его яростное отрицание только глубже втягивают его в этот хоррор, где он был не просто пленником, а жертвой, чья человечность была под ударом, а тьма, которую он отрицал, была ближе, чем он хотел признать. Илай отступил от зеркала, его худощавое тело дрожало, словно пытаясь сбросить образ своего искаженного отражения — с багровыми глазами и хищной улыбкой, что нашептывало: «Ты демон». Его бледное лицо, с острыми скулами, было мокрым от пота, а серо-зеленые глаза, слишком большие, лихорадочно блестели, метаясь по коридору, где бархатные стены пульсировали багровым в его синестезии, как сердце этого «королевства». Потрепанная кожаная куртка, пыльная и помятая, скрипела, темно-синий свитер лип к шее, а джинсы, пропитанные сыростью, казались чужими, как будто его тело было лишь оболочкой, теряющей себя. Его волосы, растрепанные и слипшиеся, падали на лоб, но не могли скрыть его ужаса. Аромат Морґаны — жасмина с гнилостным привкусом — душил его, и его синестезия окрашивала его в багровый с ядовито-зелеными прожилками, как будто он вдыхал ее яд. Голоса, что кричали в его голове — «Ты один из нас», «Тьма — твоя суть» — все еще звучали, их ядовито-зеленый хор был неумолим, но его яростное отрицание — «Я не демон!» — дало ему мгновение передышки, слабую искру сопротивления.       Но коридор, казалось, сжался, и гул, наполнявший его, стал глубже, как дыхание зверя. Его синестезия вспыхнула, и стены, до того багровые, начали растворяться, как занавес, открывая новый зал — роскошный, но гнетущий, с длинным столом, покрытым черным бархатом, на котором стояли блюда с гниющими яствами: фрукты, что истекали черной жижей, мясо, что шевелилось, как живое. Люстры, усыпанные хрусталем, дрожали, отбрасывая багровый свет, что ломался в их гранях, создавая тени, похожие на фигуры, танцующие в экстазе. Его синестезия окрасила этот зал в багровый и золотой, с черными пятнами, как будто он шагнул в извращенную фантазию, где красота и гниль были одним целым. Аромат Морґаны стал слаще, почти тошнотворным, и он почувствовал, как его разум, его мораль подвергаются испытанию, как будто «королевство» решило показать ему свою самую темную, декадентскую сторону.       В центре зала, на столе, лежала фигура — женщина, чьи длинные волосы, темные, как ночь, струились по бархату, а ее тело, обнаженное, но покрытое тонкой, почти прозрачной тканью, изгибалось в странной смеси экстаза и стыда. Ее лицо было смутно знакомым, как будто он видел ее раньше — в «притулке», в своих снах, или это была сама Морґана, замаскированная под кого-то другого. Ее зов, ее крик, полный одновременно наслаждения и унижения, эхом отражался от стен, и его синестезия окрасила этот звук в багровый, с золотыми искрами, как будто он был не просто звуком, а заклинанием. Она звала его — или кого-то — именем «Марианна», и это имя, произнесенное с дрожью, резануло его, как нож, вызывая смутное воспоминание, что тут же утонуло в багровом вихре.       Его худощавое тело задрожало, он отступил, его кроссовки скрипнули по мозаичному полу, но зал, казалось, не отпускал его, его стены изгибались, как будто обнимая его, удерживая в этом видении. Его бледное лицо исказилось, он почувствовал, как его щеки горят от стыда, но в то же время его взгляд, против его воли, притягивался к этой сцене, к этой женщине, к ее крикам, что были одновременно притягательными и отвратительными. Его синестезия окрасила ее фигуру в багровый и черный, и он услышал голос, ее голос, низкий и властный, что шептал в его голове: «Смотри, Илай. Это твое». Он зажал уши, но голос был внутри, и он понял, что это видение, эта «Марианна», было не просто сценой, а отражением его подавленных страхов, его желаний, его слабостей, что «королевство» вытащило из него и выставило напоказ.       — Это не мое! — выкрикнул он, его голос, хриплый и дрожащий, был полон отчаяния, но эхо, что вернулось, было ее смехом, холодным и мелодичным. Его синестезия окрасила этот смех в багровый, и он почувствовал, как его разум тонет в этом кошмаре, где границы его морали, его стыда испытывались, как будто «королевство» хотело не просто сломить его, а заставить принять эту извращенную реальность. Он посмотрел на свои руки, на царапины, что теперь, казалось, горели багровым, и услышал ее голос снова: «Ты хочешь этого, Илай. Ты всегда хотел». Его синестезия окрасила эти слова в золотой, и он почувствовал, как его страх смешивается с чем-то другим, чем-то, что он не хотел признавать — притяжением, что пугало его больше, чем сама сцена.       Его бледное лицо, теперь пылающее от стыда, отражалось в зеркале, что стояло в углу зала, и он увидел, как его глаза, его собственные глаза, начинают блестеть багровым, как будто это видение, эта «Марианна», эта тьма были частью него. Его худощавое тело задрожало, он отвернулся от стола, от ее криков, но тени, танцующие в багровом свете, стали ближе, их фигуры изгибались, как в пародии на ее экстаз, и он знал, что это «королевство», эта сцена были не просто искушением, а атакой, что разрывала его изнутри, заставляя его сомневаться в себе, в своих границах. Его синестезия рисовала его мысли как багровую паутину, что затягивала его, и он чувствовал, как его борьба, его попытки отрицать это видение только глубже втягивают его в этот хоррор, где он был не просто наблюдателем, а жертвой, чья мораль, чей стыд были под ударом, а «Марианна» — ее зеркалом, ее ловушкой, ее победой. Илай отвернулся от стола, где фигура «Марианны» извивалась в багровом свете, ее крики — смесь экстаза и стыда — все еще звучали в его ушах, как ядовитый шепот, что разрывал его мораль. Его худощавое тело дрожало, словно пытаясь сбросить этот гнетущий кошмар, но его бледное лицо, с острыми скулами, было мокрым от пота, а серо-зеленые глаза, слишком большие, лихорадочно блестели, метаясь по залу, где люстры дрожали, отбрасывая тени, что танцевали, как пародия на ее экстаз. Потрепанная кожаная куртка, пыльная и помятая, скрипела, темно-синий свитер лип к шее, а джинсы, пропитанные сыростью «королевства», казались тяжелыми, как кандалы. Его волосы, растрепанные и слипшиеся, падали на лоб, но не могли скрыть его смятения. Аромат Морґаны — жасмина с гнилостным привкусом — душил его, и его синестезия окрашивала его в багровый с золотыми искрами, как будто он вдыхал не воздух, а ее волю. Гул, наполнявший зал, был низким, как дыхание, и он чувствовал, как его разум, его границы тонут в этом декадентском кошмаре, где его стыд, его страх были выставлены напоказ.       Его крик — «Это не мое!» — растворился в багровом свете, но зал, казалось, сжался, и его синестезия вспыхнула, как будто «королевство» решило ударить еще сильнее. Стены, обитые бархатом, начали растворяться, как дым, и он оказался в новом месте — не в роскошном зале, а в переулке, смутно знакомом, с мокрым асфальтом, что блестел под тусклым светом фонаря. Его синестезия окрасила этот переулок в серый и багровый, и он почувствовал, как его сердце сжимается, как будто он знал это место — улицы города, где он когда-то бродил с Максом, его лучшим другом, чей смех, чья поддержка были якорем в его одинокой жизни. Но теперь переулок был искажен, как воспоминание, пропитанное ядом «королевства», и воздух пах не дождем, а чем-то металлическим, как кровь.       Его худощавое тело задрожало, он шагнул вперед, его кроссовки скрипнули по асфальту, и он увидел фигуру в конце переулка — высокую, с короткими темными волосами, в потрепанной куртке, как у него самого. Это был Макс, его лицо, его ухмылка, но что-то было не так: его глаза, обычно теплые, были пустыми, как у «гостей» в «королевстве», а его улыбка была холодной, безразличной, как у машины. Его синестезия окрасила эту фигуру в багровый и черный, и он почувствовал, как его страх смешивается с чем-то новым — паранойей, что сжимала его грудь. Макс шагнул ближе, и Илай увидел, как в его руке блеснул предмет — пистолет, чей металл отражал багровый свет фонаря, как глаз, что смотрел на него.       — Макс? — прошептал Илай, его голос, хриплый и дрожащий, был едва слышен за гулом, что наполнял переулок. Он говорил не с другом, а с этим видением, с этим «королевством», что, казалось, решило разрушить его последние связи. Но Макс не ответил, его лицо, теперь искаженное, как маска, осталось неподвижным, и он поднял пистолет, его движения были резкими, как у марионетки. Его синестезия окрасила этот момент в багровый, и Илай почувствовал, как время замедляется, как будто он мог остановить это, но его тело, его разум были парализованы.       — Ты всегда был слаб, Илай, — сказал Макс, но его голос был не его, а низким, механическим, как у «придворных», с багровым оттенком в его синестезии.       — Ты заслужил это. — Его палец сжал спусковой крючок, и звук выстрела, резкий и оглушительный, разорвал воздух, как нож. Илай вскрикнул, его худощавое тело качнулось, но боли не было — только холод, что разлился по его груди, как будто предательство, а не пуля, пронзило его. Его синестезия окрасила этот холод в черный, и он упал на колени, его руки схватились за грудь, но там не было крови, только фантомная боль, что жгла его, как метка.       — Это не ты! — выкрикнул он, его голос, теперь громче, но надломленный, эхом отразился от стен переулка, но Макс, или то, что было Максом, лишь улыбнулся, его лицо стало смутным, как у «гостей», а затем растворилось в багровом свете. Переулок начал исчезать, стены «королевства» вернулись, их бархат пульсировал, как насмешка, и Илай понял, что это было видение, очередная ловушка, что разрушала его веру в людей, в Макса, в себя. Его синестезия рисовала его мысли как багровую трещину, что раскалывала его, и он почувствовал, как его разум тонет в этом кошмаре, где его связи, его доверие были под ударом.       Его бледное лицо, теперь искаженное шоком и опустошением, отражалось в зеркале, что стояло в углу зала, и он увидел, как его глаза, его собственные глаза, блестят багровым, как будто предательство, что он видел, оставило свой след. Его худощавое тело задрожало, он встал, но тени, наблюдающие из углов, шевельнулись, их багровые глаза следили за ним, и он знал, что это видение, этот Макс были не просто иллюзией, а оружием, что сеяло недоверие, заставляло его сомневаться в себе, в тех, кого он любил. Его синестезия рисовала его мысли как багровую бурю, что затягивала его, и он чувствовал, как его борьба, его попытки удержать свою веру только глубже втягивают его в этот хоррор, где он был не просто жертвой, а мишенью, чье доверие, чья душа были под ударом, а «королевство» — ее триумфом, ее ловушкой, ее судом. Илай стоял на коленях в центре зала, его худощавое тело дрожало, но не от боли или страха, а от странной, пугающей пустоты, что разлилась в его груди, как ледяная вода. Его бледное лицо, с острыми скулами, было мокрым от пота, но теперь оно застыло, почти спокойное, как маска, а серо-зеленые глаза, слишком большие, смотрели в никуда, их лихорадочный блеск угас, оставив лишь тусклый отблеск. Потрепанная кожаная куртка, пыльная и помятая, скрипела, темно-синий свитер лип к шее, а джинсы, пропитанные сыростью «королевства», казались чужими, как будто его тело было лишь оболочкой, лишенной жизни. Его волосы, растрепанные и слипшиеся, падали на лоб, но не скрывали его пустого взгляда. Аромат Морґаны — жасмина с гнилостным привкусом — все еще висел в воздухе, но его синестезия, обычно яркая, окрашивала его в серый, безжизненный, как пепел. Гул, наполнявший зал, стал тише, как будто само «королевство» замерло, наблюдая за его новым состоянием.       Видение Макса, его лучшего друга, чье лицо исказилось в холодной улыбке, чей пистолет выстрелил, все еще стояло перед его глазами, как ожог, но там, где должен был быть гнев, боль, предательство, была лишь пустота. Он вспомнил крики «Марианны», ее экстаз и стыд, что должны были сжечь его от смущения, но и там — ничего. Его синестезия, обычно бурлящая багровым и зеленым, теперь рисовала эти воспоминания в серый, как будто его эмоции, его душа заморозились, как защитный механизм против этого кошмара. Его худощавое тело медленно поднялось, его движения были механическими, как у марионетки, чьи нити ослабли, но не порвались. Он посмотрел на свои руки, на царапины, что горели багровым, но даже их жжение, их боль казались далекими, как чужие.       — Почему я ничего не чувствую? — прошептал он, его голос, хриплый и слабый, был лишен интонации, как будто он констатировал факт, а не искал ответ. Его синестезия окрасила эти слова в серый, и они повисли в воздухе, как дым, растворяясь в багровом свете люстр. Он говорил не с залом, не с тенями, а с самим собой, с этой пустотой, что поглотила его гнев, его стыд, его страх. Зал, с его гниющими яствами, с танцующими тенями, казался теперь бесцветным, его багровый свет потускнел в его восприятии, как будто «королевство» потеряло свою силу над ним — или, наоборот, победило, заморозив его внутренний мир.       Его бледное лицо, теперь спокойное, но пугающе пустое, отражалось в зеркале, что стояло в углу зала. Он подошел к нему, его кроссовки скрипнули по мозаичному полу, но звук был глухим, далеким, как эхо из другого мира. В зеркале он увидел себя — его лицо, его глаза, но они были лишены жизни, как у «гостей», что бродили в тенях. Его синестезия окрасила это отражение в серый, и он почувствовал, как его разум, его «я» тонут в этом онемевшем кошмаре, где отсутствие чувств было страшнее боли. Он коснулся зеркала, его пальцы, холодные, оставили след на стекле, но даже это прикосновение не вызвало ничего — ни тепла, ни холода, ни надежды.       — Это ты сделала? — спросил он, его голос, теперь чуть громче, но все еще лишенный эмоций, был обращен к ней, к Морґане, чья воля была этими стенами, этими видениями, этой пустотой. Но ответа не было, только гул, низкий и безжизненный, как дыхание мертвого мира. Его синестезия окрасила этот гул в серый, и он понял, что эта пустота, эта диссоциация были ее оружием, ее способом сломить его, лишив его не только свободы, но и способности чувствовать, бороться, быть собой. Тени, наблюдающие из углов, шевельнулись, их багровые глаза, казалось, потускнели, как будто они тоже чувствовали его онемение.       Его худощавое тело сгорбилось, он отступил от зеркала, но зал, казалось, стал меньше, его стены, его люстры, его гниющие яства были теперь серыми, безжизненными, как его собственный разум. Его синестезия рисовала его мысли как серую пустыню, где не было ни страха, ни надежды, ни боли. Он посмотрел на свои руки, на царапины, что больше не жгли, и понял, что эта пустота, это отсутствие чувств было не спасением, а новым видом ужаса, где он был не просто пленником, а оболочкой, лишенной души. Его бледное лицо, его глаза, теперь пустые, смотрели в темноту, и он знал, что «королевство», эта ловушка, эта Морґана забрали не только его свободу, но и его способность быть человеком, оставив его в холодной, онемевшей тишине, где даже его собственный крик был бы ничем. Илай стоял в центре зала, его худощавое тело застыло, словно окаменевшее в холодной пустоте, что поглотила его эмоции. Его бледное лицо, с острыми скулами, было неподвижным, как маска, а серо-зеленые глаза, слишком большие, смотрели в пустоту, лишенные прежнего лихорадочного блеска, теперь тусклые, как старое стекло. Потрепанная кожаная куртка, пыльная и помятая, висела на нем, как чужая кожа, темно-синий свитер лип к шее, а джинсы, пропитанные сыростью «королевства», казались тяжелыми, как груз его одиночества. Его волосы, растрепанные и слипшиеся, падали на лоб, обрамляя его лицо, но не скрывая его отчужденности. Аромат Морґаны — жасмина с гнилостным привкусом — все еще витал в воздухе, но его синестезия, обычно яркая, окрашивала его в серый, как пепел, как будто даже ее яд потерял силу в этом онемевшем мире. Гул, наполнявший зал, был едва слышен, как шепот умирающего ветра, и он чувствовал, как его разум, его душа застыли в этой серой пустыне, где боль, стыд, страх исчезли, оставив лишь холодное, пугающее ничто.       Его вопрос — «Почему я ничего не чувствую?» — повис в воздухе, как дым, и зал, с его гниющими яствами, танцующими тенями, люстрами, что дрожали в багровом свете, казался теперь далеким, как сон, что он не мог вспомнить. Его синестезия, обычно бурлящая красками, рисовала этот мир в серый, и он почувствовал, как его восприятие смещается, как будто он смотрит на себя со стороны. Зал начал растворяться, стены, обитые бархатом, растаяли, и он оказался в другом месте — на пустынной улице города, где мокрый асфальт блестел под тусклыми фонарями, а ветер нес запах дождя и одиночества. Его синестезия окрасила эту улицу в серый и черный, и он увидел себя — худощавую фигуру, идущую в одиночестве, сгорбленную, с руками в карманах, чья тень тянулась за ним, как призрак.       Это был он, но не совсем он — образ, искаженный «королевством», герой мрачной истории, одиночка, непонятый, возможно, опасный. Его синестезия окрасила эту фигуру в серый, с багровыми отблесками, и он почувствовал, как его сердце сжимается, как будто он всегда знал эту роль, эту изоляцию. Он вспомнил свою жизнь до «королевства» — ночи, когда он бродил по городу один, блокнот в кармане, где он записывал свои мысли, свои страхи, свои сны, которые никто не читал. Его синестезия рисовала эти воспоминания в серый, и он понял, что этот образ, этот «герой новостей», был не просто видением, а отражением его реального одиночества, его отчужденности, что «королевство» вытащило из него и усилило, как кривое зеркало.       — Это я, — прошептал он, его голос, хриплый и слабый, был лишен эмоций, но в нем была горькая самоирония, как будто он примерял эту роль, этот плащ одиночки, и находил его знакомым. Его синестезия окрасила эти слова в серый, и он шагнул вперед, его кроссовки скрипнули по асфальту, но улица, казалось, изгибалась, как коридор «королевства», и он понял, что даже здесь, в этом видении, он не свободен. Он посмотрел на свое отражение в луже, и его лицо, бледное и пустое, было лицом героя, о котором пишут в газетах — трагического, изолированного, того, кто «всегда ходил один». Его синестезия окрасила это отражение в серый, с багровыми пятнами, как будто его одиночество было не просто судьбой, а меткой этого места.       Его худощавое тело задрожало, он поднял взгляд, и улица начала растворяться, фонари потускнели, а асфальт под ногами стал мозаичным полом зала. Зал вернулся, его стены, его люстры, его тени, но теперь они были серыми, безжизненными, как его собственный разум. Его синестезия рисовала этот зал как серую пустыню, и он почувствовал, как его одиночество, его изоляция становятся не просто чувством, а ролью, что «королевство» навязало ему. Он посмотрел на свои руки, на царапины, что больше не жгли, и услышал голос, ее голос, низкий и властный, что шептал в его голове: «Ты всегда был один, Илай. Это твоя история». Его синестезия окрасила эти слова в багровый, и он почувствовал, как его разум тонет в этом меланхоличном кошмаре, где его одиночество было не просто правдой, а оружием, что заставляло его принимать эту роль.       — Я не хочу быть героем, — сказал он, его голос, теперь чуть громче, но все еще лишенный эмоций, был обращен к ней, к Морґане, чья воля была этими стенами, этими видениями, этой серой пустотой. Но ответа не было, только гул, низкий и безжизненный, как эхо его собственной жизни. Его бледное лицо, его глаза, теперь тусклые, смотрели в зеркало, что стояло в углу зала, и он увидел себя — одиночку, чья тень была длиннее, чем он сам, чья история была написана в багровом свете этого «королевства». Его синестезия рисовала его мысли как серую бурю, где он был не просто пленником, а героем, чья изоляция, чья трагедия были его судьбой, его проклятием, его ролью в этом мрачном спектакле, где он, Илай, всегда ходил один. Илай стоял в центре зала, его худощавое тело застыло, словно прикованное к мозаичному полу, чьи узоры — круги с тремя лучами — тускло мерцали в его синестезии, отражая его одиночество, его роль «героя», что всегда ходил один. Его бледное лицо, с острыми скулами, было неподвижным, как маска, а серо-зеленые глаза, слишком большие, смотрели в пустоту, их тусклый блеск был лишен жизни, как будто его душа осталась на той серой улице, где он видел себя — одиночку, непонятого, трагического. Потрепанная кожаная куртка, пыльная и помятая, висела на нем, как чужая кожа, темно-синий свитер лип к шее, а джинсы, пропитанные сыростью «королевства», казались тяжелыми, как его судьба. Его волосы, растрепанные и слипшиеся, падали на лоб, обрамляя его лицо, но не скрывая его отчужденности. Аромат Морґаны — жасмина с гнилостным привкусом — все еще витал в воздухе, но его синестезия окрашивала его в серый, как пепел, как будто даже ее яд стал частью его онемевшего мира. Гул, наполнявший зал, был низким, как шепот ветра, и он чувствовал, как его разум, его «я» тонут в этой серой пустыне, где он принял свою изоляцию, свою роль, но не знал, что с ней делать.       Его слова — «Я не хочу быть героем» — растворились в багровом свете люстр, и зал, с его гниющими яствами, танцующими тенями, начал меняться. Стены, обитые бархатом, задрожали, как будто готовясь разорваться, и его синестезия вспыхнула, окрашивая их в багровый и черный, с яркими золотыми искрами, как будто что-то внутри «королевства» пробуждалось. Пол под его ногами дрогнул, и он услышал звук — низкий, нарастающий гул, как далекий взрыв, что сменился резким шипением, словно фейерверк готовился взлететь. Его синестезия окрасила этот звук в багровый, с золотыми вспышками, и зал исчез, сменившись новым видением — темным небом, где яркие вспышки фейерверков разрывали тьму, их багровые, золотые, зеленые огни рассыпались, как звезды, падающие в бездну. Но это было не празднество — каждый взрыв, каждый всполох нес в себе хаос, разрушение, и его синестезия рисовала их как крики, как вопли этого «королевства».       Его худощавое тело задрожало, он шагнул вперед, его кроссовки скрипнули по невидимому полу, и он увидел их — тела, смутные, размытые, как манекены, лежащие под этим небом, их лица были неузнаваемы, их конечности изломаны, как будто они были жертвами этих фейерверков, этого хаоса. Его синестезия окрасила эти тела в серый и багровый, и он почувствовал, как его пустота, его онемение сменяются чем-то новым — искушением, пугающе притягательным, как будто «королевство» предлагало ему силу, власть через разрушение. Он услышал голос, ее голос, низкий и властный, что шептал в его голове: «Ты можешь это сделать, Илай. Ты можешь разорвать все». Его синестезия окрасила эти слова в багровый, с золотыми искрами, и он почувствовал, как его рука, словно по собственной воле, тянется к чему-то — невидимому рычагу, невидимому пламени, что могло бы вызвать еще больше фейерверков, еще больше хаоса.       — Это освобождение, — прошептал он, его голос, хриплый и слабый, был лишен эмоций, но в нем была тень искушения, как будто он примерял эту роль — не героя, а разрушителя. Его синестезия окрасила эти слова в багровый, и он посмотрел на тела, на их смутные лица, и понял, что они были не просто жертвами, а метафорой — «гостей», «придворных», его самого, чьи личности были разрушены этим «королевством». Его бледное лицо, теперь неподвижное, отражалось в небе, где фейерверки продолжали взрываться, их свет был яростным, но холодным, как его собственный разум. Он почувствовал, как его одиночество, его изоляция становятся топливом для этого видения, как будто «королевство» предлагало ему месть, освобождение через хаос, через разрушение всего, что его сломило.       Его худощавое тело задрожало, он отступил, но небо, казалось, приблизилось, фейерверки стали громче, их взрывы были как удары сердца, что билось в его груди. Его синестезия рисовала их как багровые когти, что разрывали тьму, и он услышал голос снова, ее голос: «Ты хочешь этого, Илай. Ты хочешь сжечь все». Его синестезия окрасила эти слова в золотой, и он почувствовал, как его рука, дрожащая, сжимает что-то — не оружие, не предмет, а саму идею разрушения, что была такой пугающе притягательной. Он посмотрел на тела, на их неузнаваемые лица, и подумал: «А что, если это я? Что, если я уже разрушен?» Его синестезия окрасила эту мысль в серый, и он понял, что стоит перед выбором — поддаться этому импульсу, стать частью этого хаоса, или отвернуться, но он не знал, есть ли у него силы сопротивляться.       Его бледное лицо, теперь тронутное тенью искушения, отражалось в зеркале, что появилось в этом небе, и он увидел, как его глаза, его собственные глаза, блестят багровым, как будто этот хаос, эти фейерверки были частью него. Его худощавое тело задрожало, он отступил, но тени, что лежали под небом, шевельнулись, их смутные лица смотрели на него, и он знал, что это видение, эти тела, эти фейерверки были не просто искушением, а вызовом, что заставлял его выбирать — стать разрушителем или остаться жертвой. Его синестезия рисовала его мысли как багровую бурю, что затягивала его, и он чувствовал, как его борьба, его одиночество только глубже втягивают его в этот хоррор, где он был не просто пленником, а фигурой на шахматной доске, чья роль — герой, жертва или демон — еще не была определена, но чей выбор, чья судьба были в ее руках, в руках Морґаны, чья воля была этим небом, этими фейерверками, этим хаосом. Илай стоял под багровым небом, где фейерверки разрывали тьму, их золотые и багровые вспышки отражались в его глазах, как обещание хаоса, разрушения, силы. Его худощавое тело дрожало, но не от страха, а от странного, пугающего притяжения, что росло в нем, как тень, разбуженная голосом Морґаны: «Ты можешь сжечь все». Его бледное лицо, с острыми скулами, было неподвижным, но его серо-зеленые глаза, слишком большие, теперь мерцали багровым отблеском, как будто искры фейерверков осели в его зрачках. Потрепанная кожаная куртка, пыльная и помятая, висела на нем, как доспехи побежденного воина, темно-синий свитер лип к шее, а джинсы, пропитанные сыростью «королевства», казались частью этого мрачного мира. Его волосы, растрепанные и слипшиеся, падали на лоб, обрамляя его лицо, но не скрывая его внутренней борьбы. Аромат Морґаны — жасмина с гнилостным привкусом — был повсюду, и его синестезия окрашивала его в багровый с черными прожилками, как будто он вдыхал не просто ее яд, а ее волю. Гул, наполнявший это видение, был громким, как сердцебиение, и он чувствовал, как его разум, его барьеры рушатся под напором этого искушения, этого хаоса, что был так близок к освобождению.       Тела, лежащие под небом, их смутные, неузнаваемые лица, смотрели на него, как напоминание о разрушенных личностях — «гостей», «придворных», его самого. Его синестезия окрасила их в серый и багровый, и он почувствовал, как его одиночество, его пустота, его борьба сливаются в одно — в желание поддаться, принять эту силу, этот хаос, что обещал конец его боли. Голоса, что кричали в его голове — «Ты демон», «Тьма — твоя суть», «Ты хочешь этого» — теперь не казались ложью. Его отрицание, его крик — «Я не демон!» — было слабым, как эхо, что утонуло в багровом свете. Его синестезия рисовала эти голоса как багровые нити, что вплетались в его разум, и он понял, что его борьба, его сопротивление были напрасны. «Королевство» сломило его, и он, Илай, начал верить — не в свою человечность, а в тьму, что жила в нем, что была, возможно, его единственным выходом.       Его худощавое тело выпрямилось, он посмотрел на небо, где фейерверки продолжали взрываться, их багровый свет был яростным, как его собственная решимость. Его синестезия окрасила этот момент в багровый и черный, и он почувствовал, как его внутренний барьер, его «я» рушатся, как стены, что не могли больше сдерживать бурю.       Его бледное лицо, теперь тронутное тенью мрачного прозрения, отражалось в зеркале, что появилось перед ним, его края были покрыты трещинами, как будто оно видело слишком много. Он посмотрел в него, и его глаза, его собственные глаза, потемнели, багровый отблеск в них стал ярче, как будто тьма, о которой говорили голоса, теперь жила в нем. Его губы, обычно дрожащие, изогнулись в улыбке — не его, а похожей на ее, на улыбку Морґаны, холодную, властную, как будто он принял часть ее воли, ее силы.       — Я поверил, — прошептал он, его голос, хриплый, но теперь решительный, был лишен страха, как будто он сделал шаг к трансформации, к принятию этой тьмы. Его синестезия окрасила эти слова в багровый, и он почувствовал, как его разум, его душа меняются, как будто «королевство» не просто сломило его, а переписало, дало ему новую роль — не жертвы, а чего-то другого, чего-то опасного. Он посмотрел на свои руки, на царапины, что теперь, казалось, светились багровым, как метки его новой сути, и услышал ее голос, низкий и властный: «Ты мой, Илай. Мой демон». Его синестезия окрасила эти слова в золотой, и он не стал отрицать их, не стал кричать, как раньше.       Его худощавое тело задрожало, но теперь это была не слабость, а энергия, что росла в нем, как фейерверк, готовый взорваться. Небо над ним начало растворяться, фейерверки потухли, и зал вернулся — его стены, обитые бархатом, его люстры, его тени, но теперь они были другими, как будто «королевство» признало его шаг, его капитуляцию перед тьмой. Его синестезия рисовала этот зал как багровую арену, где он был не просто пленником, а игроком, чья роль еще не ясна. Он посмотрел на зеркало, и его улыбка, теперь хищная, как у нее, была его собственной, но в ней была тень Морґаны, тень того, кем он мог стать. Его бледное лицо, его глаза, теперь горящие багровым, смотрели в темноту, и он знал, что этот момент, это прозрение было не концом, а началом, где его трансформация, его тьма были его выбором, его силой, его проклятием.       Его синестезия рисовала его мысли как багровую бурю, что больше не пугала его, а звала, и он чувствовал, как его одиночество, его боль, его страх становятся топливом для этой новой роли. Он сделал шаг вперед, его кроссовки скрипнули по мозаичному полу, и тени, наблюдающие из углов, шевельнулись, их багровые глаза блестели, как будто они видели в нем не жертву, а равного. Он не знал, куда ведет этот путь, станет ли он демоном, как они говорили, или чем-то другим, но он знал, что его отрицание сломлено, его барьеры разрушены, и он, Илай, теперь часть этого «королевства», часть ее воли, часть этой тьмы, что была не просто ловушкой, а его судьбой, его перерождением, его концом. Илай стоял в центре зала, его худощавое тело выпрямилось, как струна, натянутая перед неизбежным разрывом. Его бледное лицо, с острыми скулами, теперь не дрожало от страха, а было холодным, решительным, с тонкой, хищной улыбкой, что напоминала Морґану. Его серо-зеленые глаза, слишком большие, горели багровым отблеском, как будто тьма, которую он принял, поселилась в его взгляде. Потрепанная кожаная куртка, пыльная и помятая, скрипела, темно-синий свитер лип к шее, а джинсы, пропитанные сыростью «королевства», казались частью этого мрачного мира, как доспехи, что он надел для своей новой роли. Его волосы, растрепанные и слипшиеся, падали на лоб, но не скрывали его решимости. Аромат Морґаны — жасмина с гнилостным привкусом — был повсюду, и его синестезия окрашивала его в багровый с золотыми искрами, как будто он вдыхал не просто ее яд, а ее силу. Гул, наполнявший зал, был низким, напряженным, как дыхание перед ударом, и он чувствовал, как его разум, его воля обостряются, как лезвие, готовое к действию.       Его слова — «Я поверил» — все еще звучали в его голове, как эхо его капитуляции перед тьмой, его принятия того, что он, возможно, демон, или что тьма — его единственный выход. Фейерверки, тела, голоса, что сломили его отрицание, теперь были не просто видениями, а частью его, топливом для этой новой, опасной решимости. Его синестезия рисовала его мысли как багровую бурю, но теперь она была не хаотичной, а направленной, как стрела, готовая поразить цель. Зал, с его бархатными стенами, люстрами, что дрожали в багровом свете, и тенями, что наблюдали из углов, казался теперь не тюрьмой, а ареной, где он мог действовать, где «королевство» предоставило ему инструмент, оружие для его следующего шага.       Его худощавое тело напряглось, он посмотрел на свои руки, на царапины, что светились багровым, как метки его трансформации, и почувствовал, как что-то холодное, металлическое касается его пальцев. Он опустил взгляд и увидел нож — тонкий, с длинным лезвием, чей металл блестел багровым в свете люстр, как будто он был выкован из самой сути этого «королевства». Его синестезия окрасила этот нож в багровый и черный, и он почувствовал, как его сердце бьется быстрее, как будто лезвие было не просто предметом, а символом его решения, его воли, обострившейся до предела. Он сжал рукоять, его пальцы, дрожащие, но решительные, ощутили ее холод, и он понял, что этот нож был не просто подарком «королевства», а частью него самого, его ярости, его боли, его тьмы.       — Что ты хочешь от меня? — прошептал он, его голос, хриплый, но теперь холодный, был обращен к ней, к Морґане, чья воля была этими стенами, этим ножом, этой ареной. Его синестезия окрасила эти слова в багровый, и он почувствовал, как гул в зале становится громче, как будто «королевство» отвечало ему, подталкивало его к действию. Он посмотрел на нож, на его лезвие, что отражало его лицо — бледное, с багровыми глазами, с улыбкой, что была теперь его собственной, но несла в себе тень ее. Его синестезия рисовала это отражение как багровую маску, и он понял, что этот нож был не просто оружием, а выбором — для защиты, для нападения, для саморазрушения.       Его худощавое тело шагнуло вперед, его кроссовки скрипнули по мозаичному полу, и он почувствовал, как зал, казалось, оживает, его стены дрожат, люстры звенят, а тени, наблюдающие из углов, шевельнулись, их багровые глаза блестели, как будто они ждали его решения. Его синестезия окрасила этот момент в багровый и золотой, и он услышал ее голос, низкий и властный, что шептал в его голове: «Используй его, Илай. Стань тем, кем ты должен быть». Его синестезия окрасила эти слова в черный, и он почувствовал, как его решимость, его тьма становятся острыми, как лезвие в его руке. Он посмотрел на нож, на его блеск, и подумал: «Для кого это лезвие? Для нее? Для них? Для меня?» Его синестезия рисовала эту мысль как багровую спираль, что затягивала его, но он больше не боялся.       Его бледное лицо, теперь холодное и решительное, отражалось в зеркале, что стояло в углу зала, и он увидел, как его глаза, его собственные глаза, горят багровым, как будто тьма, которую он принял, теперь была его силой. Его худощавое тело выпрямилось, он сжал нож крепче, и тени, наблюдающие, стали ближе, их багровые глаза следили за ним, как за хищником, а не жертвой. Он знал, что этот нож, это лезвие было не просто инструментом, а его волей, его решением, что могло привести к чему угодно — к бунту против Морґаны, к уничтожению «королевства», к его собственному концу. Его синестезия рисовала его мысли как багровое пламя, что горело в нем, и он чувствовал, как его одиночество, его боль, его тьма становятся не слабостью, а оружием, что он держал в руке. Он сделал еще один шаг, его кроссовки скрипнули, и зал, казалось, затаил дыхание, как будто «королевство» знало, что его пленник, его жертва, его демон теперь готов к действию, к выбору, к судьбе, что была острой, как нож в его руке. Илай сжимал нож, его худощавое тело стояло неподвижно в центре зала, словно он был статуей, выкованной из боли и решимости. Его бледное лицо, с острыми скулами, было холодным, как мрамор, а серо-зеленые глаза, слишком большие, горели багровым отблеском, что теперь казался не чужим, а частью его. Потрепанная кожаная куртка, пыльная и помятая, скрипела, темно-синий свитер лип к шее, а джинсы, пропитанные сыростью «королевства», были как вторая кожа, сросшаяся с этим мрачным миром. Его волосы, растрепанные и слипшиеся, падали на лоб, но не скрывали его новой, зловещей уверенности. Аромат Морґаны — жасмина с гнилостным привкусом — витал в воздухе, и его синестезия окрашивала его в багровый с золотыми искрами, как будто он вдыхал не яд, а силу, что теперь текла в его венах. Гул, наполнявший зал, был низким, напряженным, как затишье перед бурей, и он чувствовал, как его разум, его воля стали острыми, как лезвие в его руке, готовые к действию, к выбору, к судьбе.       Его шаг, его слова — «Что ты хочешь от меня?» — были вызовом, брошенным «королевству», Морґане, но ответом был не ее голос, а зеркало, что стояло в углу зала, его серебряная рама, покрытая трещинами, блестела багровым в свете люстр. Его синестезия окрасила это зеркало в багровый и черный, и он почувствовал, как его ноги, словно по собственной воле, несут его к нему. Нож в его руке, холодный и тяжелый, был якорем, символом его решения, но теперь он хотел увидеть себя, узнать, кем он стал после того, как поверил, как принял тьму, что «королевство» называло его сутью. Его худощавое тело остановилось перед зеркалом, его кроссовки скрипнули по мозаичному полу, и он посмотрел в стекло, ожидая увидеть вину, страх, слабость — но отражение было другим, четким, пугающе ясным.       Его лицо, бледное, с острыми скулами, было теперь не маской жертвы, а ликом хищника. Его глаза, серо-зеленые, но с багровым отблеском, смотрели из глубины, холодные, как лед, но горящие внутренней силой, что была не его, но теперь принадлежала ему. Его губы изогнулись в улыбке — не дрожащей, не отчаянной, а хищной, как у Морґаны, как у Ариса, как у того «демона», которым его пытались сделать. Его синестезия окрасила это отражение в багровый и золотой, и он почувствовал, как его внутренний мир, его душа изменились, как будто тьма, с которой он боролся, теперь была не врагом, а частью его, интегрированной, принятой. Он больше не видел вину, не видел одиночества — он видел силу, решимость, тень того, кем он мог стать.       — Это я, — прошептал он, его голос, хриплый, но теперь спокойный, был лишен страха, как будто он говорил не с зеркалом, а с самим собой, с этой новой сущностью, что смотрела на него из глубины. Его синестезия окрасила эти слова в багровый, и он почувствовал, как гул в зале становится глубже, как будто «королевство» признало его трансформацию, его выбор. Он сжал нож крепче, его пальцы, холодные, но уверенные, ощутили металл, и он понял, что этот нож, эта тьма, этот взгляд из глубины были не просто оружием, а его новой правдой, его новой ролью. Его синестезия рисовала его мысли как багровое пламя, что больше не сжигало его, а освещало путь, пусть и зловещий.       Его худощавое тело выпрямилось, он посмотрел в зеркало, и его отражение, теперь четкое, было не просто его, а чем-то большим — тенью «демона», что «королевство» пыталось разбудить, но теперь он сам выбрал его, сам принял. Его бледное лицо, его глаза, горящие багровым, были спокойными, но в них была угроза, как будто он больше не боялся ни Морґаны, ни «королевства», ни себя. Тени, наблюдающие из углов, шевельнулись, их багровые глаза блестели, как будто они видели в нем не жертву, а равного, а может, и нечто большее. Его синестезия окрасила этот момент в багровый и черный, и он услышал ее голос, низкий и властный, что шептал в его голове: «Ты готов, Илай. Ты мой». Его синестезия окрасила эти слова в золотой, но он не ответил, не отвернулся, не закричал — он лишь улыбнулся, его хищная улыбка была его ответом, его согласием, его вызовом.       Его худощавое тело шагнуло назад, его кроссовки скрипнули по мозаичному полу, и зал, казалось, изменился — его стены, обитые бархатом, теперь дрожали, как будто в ожидании, люстры звенели, а тени, наблюдающие, стали ближе, их багровые глаза следили за ним, как за хищником, готовым к прыжку. Он знал, что этот взгляд из глубины, это принятие тьмы было не концом, а началом, где его трансформация, его сила были его выбором, его оружием, его судьбой. Его синестезия рисовала его мысли как багровую реку, что текла в нем, и он чувствовал, как его одиночество, его боль, его страх стали не слабостью, а топливом для этой новой роли, где он, Илай, был не просто пленником, а фигурой, чья воля, чья тьма могли изменить правила игры, даже если эта игра была ее, Морґаны, чья улыбка, чья сила теперь были частью его, его зеркалом, его глубиной. Илай стоял в центре зала, его худощавое тело было напряжено, как струна, готовая лопнуть от малейшего касания. Его бледное лицо, с острыми скулами, теперь не дрожало от страха или сомнений — оно было холодным, как маска, выкованная из его боли, его тьмы, его решимости. Его серо-зеленые глаза, слишком большие, горели багровым отблеском, что больше не пугал его, а был частью его, как пламя, что освещало его путь в этом кошмаре. Потрепанная кожаная куртка, пыльная и помятая, скрипела, темно-синий свитер лип к шее, а джинсы, пропитанные сыростью «королевства», казались доспехами, что он надел для этой новой роли. Его волосы, растрепанные и слипшиеся, падали на лоб, но не скрывали его хищной улыбки, что была теперь его собственной, но несла в себе тень Морґаны, тень того «демона», которого он принял. В его руке, крепко сжатой, блестел нож — тонкий, с лезвием, что отражало багровый свет люстр, как глаз, наблюдающий за ним. Его синестезия окрашивала этот нож в багровый и черный, и он чувствовал, как его воля, его тьма стали такими же острыми, такими же опасными.       Зал, с его бархатными стенами, усыпанными трещинами, люстрами, что дрожали, как нервы, и мозаичным полом, чьи узоры — круги с тремя лучами — пульсировали багровым, замер в ожидании. Аромат Морґаны — жасмина с гнилостным привкусом — был повсюду, и его синестезия окрашивала его в багровый с золотыми искрами, как будто он вдыхал не просто ее яд, а ее вызов, ее игру. Гул, наполнявший зал, был низким, напряженным, как дыхание зверя, что ждал его следующего шага. Тени, наблюдающие из углов, их багровые глаза блестели, как звезды в этом сюрреалистичном аду, и он знал, что они видели в нем не жертву, а игрока, чья роль — герой, демон или бунтарь — была еще не определена, но чья готовность была несомненной.       Его взгляд из глубины, его принятие тьмы, его нож — все это было не просто трансформацией, а заявлением, что он больше не пленник, не марионетка. Его синестезия рисовала его мысли как багровую реку, что текла в нем, и он чувствовал, как его одиночество, его боль, его страх стали не слабостью, а силой, что питала его решимость. Он посмотрел на нож, на его лезвие, что отражало его лицо — бледное, с багровыми глазами, с улыбкой, что была теперь его, но несла в себе ее тень. Его синестезия окрасила это отражение в багровый и золотой, и он понял, что этот нож, эта тьма были не просто оружием, а его выбором, его ответом на этот кошмар, на Морґану, на самого себя.       — Я готов, — сказал он, его голос, хриплый, но теперь спокойный и опасный, разрезал тишину, как лезвие. Его синестезия окрасила эти слова в багровый, и они эхом отразились от стен, как будто зал, «королевство», само признало его слова, его решимость. Он говорил не с тенями, не с зеркалом, а с ней, с Морґаной, чья воля была этим миром, этой игрой, этим спектаклем. Его худощавое тело выпрямилось, он шагнул вперед, его кроссовки скрипнули по мозаичному полу, и зал, казалось, сжался, его стены задрожали, люстры зазвенели, как будто предчувствуя бурю, что он мог принести.       Его бледное лицо, теперь холодное и решительное, было освещено багровым светом, и его глаза, горящие багровым, смотрели в темноту, где, он знал, она ждала — Морґана, ее высокая фигура, ее длинные волосы, что вились, как тени, ее улыбка, что была одновременно приманкой и угрозой. Его синестезия рисовала ее образ как багровую бурю, что манила его, и он почувствовал, как его сердце бьется быстрее, не от страха, а от предвкушения. Он не знал, что будет дальше — бросит ли он ей вызов, разрежет ли эти стены, эту иллюзию, или станет частью ее игры, ее демоном, ее созданием. Но он знал, что готов, что его нож, его тьма, его воля были теперь его, и он не будет больше жертвой.       Его худощавое тело остановилось, он сжал нож крепче, его пальцы, холодные, но уверенные, ощутили металл, и он посмотрел в зеркало, что стояло перед ним, его трещины, казалось, расширились, как будто оно знало, что его отражение изменилось. Его лицо, его глаза, его улыбка были четкими, хищными, и его синестезия окрасила это отражение в багровый, как кровь, что текла в его венах. Тени, наблюдающие, стали ближе, их багровые глаза блестели, как будто они ждали его действия, его выбора, его роли. Гул в зале стал громче, как барабаны, что возвещали начало битвы, и он услышал ее голос, низкий и властный, что шептал в его голове: «Сделай свой ход, Илай». Его синестезия окрасила эти слова в золотой, и он не ответил, но его улыбка, теперь зловещая, была его ответом, его обещанием, его вызовом.       Его худощавое тело повернулось, его кроссовки скрипнули, и он шагнул к арке, что вела в темноту, его нож блестел в багровом свете, как маяк в этом сюрреалистичном аду. Зал, «королевство», Морґана — все они ждали, и он знал, что его следующий шаг определит, кем он станет — бунтарем, демоном, или чем-то еще, что даже она не могла предвидеть. Его синестезия рисовала его мысли как багровое пламя, что горело ярче, чем когда-либо, и он чувствовал, как его тьма, его решимость, его нож были не просто частью этого «королевства», а силой, что могла его переписать. Он исчез в темноте арки, его одинокая фигура растворилась в багровом свете, оставив за собой только эхо его шагов, его выбора, его судьбы, что висела в воздухе, как клиффхэнгер, полный предчувствий, опасности и неизбежной развязки.