Часть 1

Имя Александра Апелова гремело по всей стране. Он был не просто певцом, а феноменом. Его песни – те самые, что цепляли за душу и отзывались даже в самом черством сердце – звучали из каждого второго плеера, их наизусть знали все от бунтующих подростков до их умудрённых опытом родителей. Каждый его концерт собирал стадионы, а интервью множились как грибы после дождя. Закончив очередное из бесчисленных интервью, где он вновь блистал остроумием и неподдельной скромностью (как ему казалось), Александр Апелов привычно покинул шумную студию телеканала. За ним, как обычно, следовал шлейф из фанатов, журналистов и помощников, но Саша уже мысленно был дома. Он жаждал тишины своей собственной студии – убежища, где рождалась магия. Добравшись до элитной многоэтажки, он проскользнул в свою квартиру, минуя менеджера, который что-то ещё бубнил о завтрашнем дне. Сбросив пиджак на диван, Саша направился прямиком в студию. Он ожидал найти её пустой, но внутри, на диванчике у окна, сидел Женя. Не рисовал, не писал, просто сидел, глядя куда-то в пустоту за панорамным окном. Обычно деятельный и полный идей, сейчас Эллинский казался застывшим. Его обычно живые зеленые глаза выглядели потухшими, а на губах не играла привычная ироничная усмешка. – О, ты уже тут! Отлично! – Саша плюхнулся в своё кресло, даже не обратив внимания на странную тишину в помещении, обычно наполненном тестовыми записями или фоновой музыкой. – У меня сегодня такое интервью было! Журналистка, кажется, чуть в обморок не упала, когда я про свои планы на мировое турне заговорил. Все в восторге, представляешь? И, кстати, – он наконец повернулся к Жене, – мне тут подумалось... нужна новая песня. Что-то прямо такое, чтобы взрывало чарты, как "Звезда". И обложка, да, к ней тоже надо что-то концептуальное. Ты же знаешь, как я люблю, когда все продумано до мелочей. У тебя есть какие-нибудь идеи? Женя медленно поднял на него взгляд. Тишина, повисшая в студии, стала давящей, почти осязаемой. Словно вся энергия, обычно излучаемая этим местом, вмиг покинула её. – Я ухожу, Саш. Его голос прозвучал необычайно тихо в этой наполненной обычным для студии шумом квартире. Гул музыки, казалось, внезапно стих, хотя колонки продолжали едва слышно фонить. – Что... – Блондин ошеломлённо уставился на друга, его привычная самоуверенность мгновенно улетучилась. – Что ты сказал? – Я больше не буду на тебя работать, – Женя вздохнул – глубоко, надрывно, словно этот единственный выдох весил больше, чем любые слова. – Подожди, как? Почему? – Саша резко подался вперед, в его голосе прорезались нотки паники, почти мольбы. Он даже вскочил с кресла. – У нас же ещё впереди масса концертов! Я новую программу хотел сделать, может, даже мировое турне! Ты что, Женя? Ты что, не понимаешь, что ты сейчас говоришь? Это же... это же все рухнет! А наша новая песня? Ты же знаешь, как я на нее рассчитываю! Что случилось, черт возьми?! – Хватит, – прервал его Женя. Зелёные глаза парня вспыхнули холодным огнём, – Думаешь, я не знаю, как ты ко мне относишься? Конечно, Сашенька у нас звезда, знаменитость, а я так, бесплатное приложение. Что ж ты ни разу ни на одном своём долбаном интервью не сказал, кто тебе афиши рисует, образы придумывает, тексты песен твоих пишет, а? – Так вот в чём дело? – Апелов даже слегка растерялся. – Меня просто... ну, как-то не спрашивали... – промямлил он, отводя взгляд. – Не неси чушь, – Женя закатил глаза. – Ты просто не хочешь говорить обо мне. Стыдно признаться, что ты не один справляешься со всем этим, что ты не единственный гений. – А смысл тебя упоминать? – неожиданно выкрикнул Саша, в его голосе прорезались нотки раздражения. – Ты ведь не певец и не музыкант. Мелодии не пишешь, на сцене вместо меня не горбатишься, а хочешь того же, что и я? Хочешь моей славы, да? Ты даже не представляешь, что это такое – выйти на сцену, чувствовать эту энергию тысяч глаз! Это моя энергия, моя харизма! А ты что? Сидишь в своей студии, карандашиками водишь, слова подбираешь. Это просто... ну, часть процесса. Ты хочешь такой же доли, как я, который отдает всего себя на сцене, живет этим?! – Карандашиками водишь? – Женя вздрогнул, и в его голосе зазвучала такая пронзительная горечь, что Саша невольно замолчал. – Ты действительно так думаешь? Что я просто "вожу карандашиками"? А кто тебе придумал этот образ "мечтательного бунтаря", который ты теперь продаешь миллионам? Кто нарисовал каждую афишу, каждый буклет, что украшает стены каждого второго клуба в стране? Кто сидел ночами, чтобы твоя "Звезда" не просто звучала, а виделась именно такой, чтобы люди сразу понимали, о чём она, ещё до того, как ты спел первую ноту? Глаза Жени полыхнули, и он вскочил с диванчика, подойдя к Саше почти вплотную. – Ты приходил ко мне с обрывками фраз, настроением и парой аккордов, а я превращал это в хиты, которые цепляли! Ты приносил идею "Звезды", а я дал ей слова, которые заставляли рыдать! Ты думаешь, это просто? Ты думаешь, это "не горбатиться"? Я горбатился за кулисами, в тени, чтобы тебе было куда выходить! Я был твоим мозгом, твоими руками, твоими глазами, пока ты раздавал автографы и принимал восторги, забывая даже упомянуть мое имя! Александр отшатнулся, словно его ударили, но тут же попытался вернуть себе прежнюю уверенность. – Да что за истерика, Женя? Мы же партнёры! У нас всё прекрасно налажено! Ну, не упомянул я пару раз – так ведь на интервью времени не хватает на каждого! И потом, твоя работа... она же не для публики! Она внутренняя! – Внутренняя? – Женя рассмеялся, но это был не смех, а что-то надломленное, болезненное. – Моя "внутренняя" работа создает твой внешний образ! Моя "внутренняя" работа наполняет смыслом твои песни, которые ты потом выдаешь за свои "творения души"! Ты боишься признать, что ты не самородок, Саш! Ты боишься, что твой золотой пьедестал рухнет, если люди узнают, сколько чужого труда вложено в твой 'гений'! Сколько бессонных ночей, сколько нервов! Я ведь был твоим щитом, твоим вдохновением, твоим бесплатным психологом, пока ты купался в лучах славы! – И что теперь? – Саша усмехнулся, но в его усмешке читалась нервозность. – Главное ведь не кто это придумывает, а кто это подает, кто это несет публике. Кто выходит на сцену и дарит эмоции. – Да, ты ведь у нас такой хороший, – горько усмехнулся Эллинский, – Всё сам, всё сам, а Женечка просто... Женечка просто тень, та самая, что двигала марионетку, пока она думала, что танцует сама по себе. Ты так сиял, что забыл о том, кто держит лампочку Я ведь всё это время был лишь фоном, едва различимой тенью, на которой ярко блистала звезда Саши Апелова. Наступила гнетущая тишина. Александр смотрел на Женю, его лицо побледнело, а привычная наглая улыбка сползла. Он впервые за долгое время увидел перед собой не просто "помощника" или "друга", а человека, годами носившего в себе невыносимую обиду. Саша растерянно открывал рот, пытаясь что-то сказать, но слова застревали в горле. Эллинский отвернулся, сделал несколько шагов к двери студии. Каждое его движение казалось невероятно тяжёлым, наполненным годами невысказанного. Он дошёл до дверного проёма, остановился, не оборачиваясь, словно замер перед прыжком в неизвестность. – Знаешь, Саш… – Голос Жени прозвучал непривычно тихо, но от этого не менее весомо, в нём больше не было ярости, лишь усталая, окончательная решимость. – Если я для тебя был просто тенью, то, наверное, ты и сам прекрасно справишься. Без меня. Он не стал дожидаться ответа. Дверь тихо открылась, и Женя, не оборачиваясь, шагнул за порог. Мягкий щелчок замка, едва слышный в огромной квартире, разрезал тишину, словно финальный аккорд. Студию накрыла полная, давящая тишина. Внезапно Саша ощутил её так остро, как никогда прежде. Больше не было фоновой музыки, не было тестовых записей, не было даже едва слышного шума от работающего оборудования. Только глухой гул одиночества, который мгновенно заполнил каждый уголок помещения, обычно кипящего идеями и творчеством. Александр Апелов, звезда, феномен, привыкший к постоянному шуму и вниманию, остался один в самом сердце своего творчества, в полной и непривычной тишине, которая теперь казалась оглушительной. ... Захламлённая комната в съёмной квартире Саши пахла свежей краской, выдохшимся кофе и надеждами. Потёртая диванная обивка была завалена эскизами, нотными тетрадями и смятыми обёртками от дешёвых батончиков. В углу, под тусклой лампой, Женя склонился над огромным листом ватмана, сосредоточенно выводя линии. Кончик его носа был запачкан угольной пылью, а зелёные глаза щурились от напряжения. – Как думаешь, Жень, вот эта строчка: «Город засыпает, просыпается тьма»? – с дивана донёсся голос Саши – чуть хрипловатый, но живой и полный энергии. Он, покачиваясь в такт невидимой мелодии, лениво перебирал струны старенькой акустической гитары, чья потрескавшаяся дека хранила отголоски тысяч репетиций. Тяжёлый ботинок монотонно отбивал ритм по рассохшемуся паркету. – Не кажется ли слишком избитой? Женя, ни на миг не отрывая взгляда от своего творения, лишь неопределённо хмыкнул, выдавая глубокую задумчивость: – В контексте нашей новой темы... вполне органично. Если только «тьма» здесь – это не банальное описание наступления ночи, а нечто гораздо глубинное, сокрытое внутри каждого из нас. Та, что рождается в душах, когда меркнет свет иллюзий. – Наконец, он вывел последний, решающий штрих, который, казалось, вдохнул жизнь в бумагу. Женя медленно отстранился от мольберта, с лёгким вздохом облегчения вытирая испачканные угольной пылью руки о потрёпанные, но такие родные джинсы. – Вот. Предварительный эскиз афиши для первого концерта. Нетерпеливость захлестнула Сашу. Он порывисто отбросил гитару; та с глухим, но привычным стуком приземлилась на деревянный пол, и блондин, вскочив с места, почти подлетел к мольберту, словно притягиваемый невидимой силой. Его взгляд мгновенно прикипел к наброску. Перед ним раскрылся целый мир, сотворённый искусными линиями: фантастические, почти готические образы, словно мистические существа, вились вокруг, сплетаясь с еле уловимыми, почти призрачными нотами, что лёгкими спиралями взлетали над мрачным, но величественным силуэтом города. В самом центре этого хаоса и гармонии – узнаваемый, но преображённый до неузнаваемости образ самого Александра, будто сотканный из призрачных теней и ослепительного света, воплощение его сценического альтер эго, которое Женя видел и чувствовал лучше, чем кто-либо. – Вау, Жень, это... это же оно! – восторженно выдохнул блондин, его голубые глаза сияли нескрываемым восторгом, отражая мерцание лампы. – Как всегда, просто... гениально! Ты же настоящий волшебник, я клянусь! Я бы, ей-богу, никогда в жизни не смог такое придумать, даже если бы жил тысячу лет! И тексты... когда ты дописал к «Городу» тот куплет про внутренний хаос, она сразу заиграла по-новому. Продюсеры вчера сказали, что это хит! Хит, Жень! Глаза Саши горели азартом. – Представляешь? Нас увидят! Услышат! Мы пробьёмся, Женька, я знаю! Ты будешь рисовать для стадионов, а я петь так, что у них мурашки по коже. Мы с тобой – сила! – Конечно пробьёмся, Саш, – Женя кивнул, и в его глазах тоже загорелся странный огонёк. – Мы же команда. ... – Подождите что-то не то... Женя только прослушал мелодию к новой песни и сейчас, задумчиво, словно метрономом, он отбивал пальцем по столу неведомый ритм. – Что не так... – один из музыкантов, усталый, с большими грустными глазами опёрся о стену и запрокинул голову наверх. – Что случилось, Жень? – Саша обеспокоено опустил гитару и повернулся к другу. Стекла его очков блеснули во мраке подвала, гордо именуемого репетицонным залом. Однако брюнет молчал. Его глаза напряженно вглядывались в грязную поверхность стола, словно парень хотел увидеть там новую идею. – Точно! – внезапно Женя подскочил с места, стул с грохотом упал на пол. Глаза парня горели безудержным энтузиазмом,– Саксофон! Здесь нужен саксофон. – Что? – глаза у Саши округлились, но сопротивляться было поздно, слова застряли в горле. Женя, полный вдохновения, буквально взлетел на сцену. Эллинский окрыленный новой идеей, стал перед недоуменными музыкантами. – Начинайте! – он махнул рукой. Парни переглянулись, на их лицах отражалось недоумение, граничащее со скепсисом, но Саша кивнул, мол давайте. Грянул первый бас гитары. Пару ударов барабанов и Апелов начал петь. – Стоп, стоп, стоп, – Женя резко замахал руками, словно опытный дирижёр перед симфоническим оркестром – Вот, вот здесь не хватает саксофона. Ту-ту-ту-ту, – он неуклюже, но уверенно попытался спародировать нужный инструмент, – Так определённо будет круче! – парень схватил нотную тетрадь и бормоча себе под нос, принялся что-то быстро строчить прямо поверх бесконечных до и ре. Гитарист насмешливо наблюдал на суетой брюнета, а затем, скривившись, шепнул на ухо Саше: – И мы... будем его слушать? Этот парень диез от бимоля не может отличить, а ты ему руководить разрешаешь. Апелов без раздумий кивнул: – Конечно, я Жене доверяю полностью, на сто процентов. Если он сказал, что с саксофоном лучше, значит так и надо. ... – Женька! Ты не поверишь! – голос Саши был полон такой безудержной радости, что, казалось, мог растопить лёд. Он плюхнулся на диванчик напротив, даже не заметив краску на своих модных джинсах, которые пару секунд назад прижались к палитре. – Турне! Представляешь? Продюсеры только что позвонили, всё подтвердили! Будет концерт в нескольких соседних странах, не весь мир конечно, но то же не плохо. – Саша запнулся, выдохнув довольный смешок, окинувшись на спинку дивана и глядя в потолок, словно уже видел там своё, сияющее неоновыми огнями, имя. Женя, склонившись над почти оконченой афишей, поднял голову. Его глаза тут же вспыхнули не скрываемой радостью. – Когда вылетаем? – он отложил краску и подскочил, готовый к действию, – Я начну продумывать логистику по оборудованию, может, и несколько дополнительных декораций к твоей новой песне сделаем, раз уж турне такое масштабное? – Двенадцатого вылет. – Двенадцатого... – брови Жени сползли к переносице. Улыбка на его лице слегка померкла. – А нельзя как-то перенести? Столько всего нужно доделать... да и мне подготовиться. – Нет, Жень ты не понял, – Апелов отвёл взгляд, подыскивая слова – Поеду только я. Эллинский замер. Его рука, сжимающая кисть измазаную в синей краске, повисла в воздухе. – В каком смысле? – Дело в том, что мы же не группа, так ведь? Продюсеры сказали что турне только для певца и музыкантов, а ты не то и не другое. Понимаешь? – блондин развёл руками. – Да, конечно, понимаю, – Женя слабо кивнул. Кисть прошлась по его ладони, оставляя на ней яркую полосу и пальцы парня мгновенно посинели. – Но ты тоже можешь внести свою лепту. Мне костюм новый нужен. Сможешь эскиз набросать к четвергу? – блондин с надеждой взглянул на друга. – Дааа, – протянул Женя. Жидкие волоски кисти в его руках уже превратилась в потрепаный ершик. – Что нибудь готическое, – продолжал вещать Саша, поправляя перед зеркалом волосы. – Но не полностью чёрное, а с яркими элементами и обязательно оригинальное, ну, как ты можешь. – Расчёской парень проподнял начес и подмигнув себе отошёл от торшера – Ладно, давай я побежал. – Он привычно хлопнул брюнета по плечу. – Давай... – пробормотал Женя. Он взглянул на закрытую дверь, на смятую кисть у себя в руках, на не дорисованную афишу. И почему-то ему так жалко стало этого испачконого краской листа бумаги, словно он был живым. Словно его тоже бездушно забыли, как не нужную вещь. ... Дверь не просто хлопнула – она врезалась в тишину, словно выстрел, оставив после себя оглушительное, звенящее эхо, которое резануло по самому сердцу. И именно в это эхо, в эту зияющую, только что возникшую пустоту, голос Саши сорвался на надрывный, почти животный крик, адресованный уже не Жене, а исчезающему запаху его ухода, дрожащему воздуху, холодной пустоте коридора: – Ну и пожалуйста! – Каждое слово было отравленной стрелой, выпущенной в спину тому, кто уже не мог её почувствовать. – Ну и вали! Посмотрим, как ты, такой независимый, такой самоуверенный, будешь выть от тоски в этой своей хвалёной свободе! Через пару дней сам ко мне приползёшь на коленях, будешь умолять, унижаться, ползать по полу, чтобы я, великодушный, обратно тебя пустил! Собственный голос прервался, заглох в наступившей, ещё более густой тишине, оставив лишь дрожащий от напряжения воздух и звон в ушах. Саша замер, словно поражённый током, его грудь вздымалась от судорожных вдохов, а в горле стоял ком. Он инстинктивно, почти до боли, закусил губу, пытаясь удержать рвущиеся наружу слова, слёзы, крик отчаяния. В тот же миг, как последние хриплые ноты сорвались с его губ, реальность обрушилась ледяным душем. Он прекрасно понимал, что Женя ушёл. Что хлопок двери был окончательным, необратимым приговором их дружбе, их совместной жизни и творчеству. Каждое слово, сказанное им, растворилось в воздухе, не достигнув цели, не ранив, не заставив ничего почувствовать того, кому оно предназначалось. Это был крик не ненависти, но отчаянной, больной надежды – надежды хоть как-то зацепить, пронзить равнодушие, вызвать хоть каплю сожаления в том, кто только что от него отказался. Но даже когда эти слова срывались с его губ, в самой сердцевине души, в том потаённом уголке, где таились самые горькие истины, Апелов знал. Это знание было холодным и острым, как осколок льда, оно пронзило его насквозь: Женя не вернётся. Ни через пару дней, ни через неделю, ни через год. Он ушёл навсегда. И эта беспощадная уверенность душила его куда сильнее, чем любой крик, оставляя лишь опустошающую, леденящую боль.