Часть первая и единственная

*** «Детство сдохло, расплетаем бантики…»Лихие девяностые свалились нам всем тогда на горбы, как могильные плиты. Анархия, как оказалось, была действительно страшная сила. И столько же она была мать, сколько папа — стакан портвейна. Еще вчера шагали строевым и наизусть давали официозные клятвы.  А сегодня беспорядки, голод и некому в целом свете заступиться за тебя, недавнего пионера и комсомольца. Ты теперь сам за себя, и совесть твоя и умение жить в коллективе никому не нужны, тут теперь человек человеку волк. Закон джунглей, выживает сильнейший.  Ну или тот, кого не заметили.  В те годы как раз заканчивали мы педагогический вместе с моим другом Сережей. Оба были из нищих. Я из интеллигентишек, которым совесть и кожа порядочного советского гражданина коммерсантами заделаться не позволяли, а он вроде как из неблагополучной семьи, родители еще при советах с работы повылетали за пьянку.  Так вот и жили с хреном без соли — в общежитии.  У меня в родном городе одна только мать была, библиотекарша в разводе, и сестра младшая школу заканчивала. Поэтому жилось мне мягко говоря не сладко в Питере. Чтобы были хоть какие то деньги, работал я по вечерам школе. Звучит? Не то слово! С настоящим педагогическим азартом мыл полы.  Пару раз даже заплатили, а так в основном «кормили завтраками», и все равно работал, на что-то же нужно было надеяться.  А по-настоящему выживали только благодаря Серегиным старикам, бабушке с дедом. Они у него жили всю жизнь в Питере, приличные такие, когда родители запили, его они сразу к себе забрали. Была у них в Карелии и дачка и огород какой-то, возили нам оттуда на ниве картошку. Привезут мешок, и едим — жареную, вареную, драники без масла. Короче говоря — гуляй, рванина.  Это я сейчас так рассказываю, смеюсь вроде как, а тогда на самом деле выть, ой, как хотелось от безысходности. И особенно один случай меня, молодого-то, приморозил до стылых жил… ***Лето стояло в тот год жаркое и сухое. Серегины старики позвали нас к себе на дачу на каникулы. Мы там и по хозяйству помогали, поливали, пололи, окучивали. Ну и ели потом, конечно, после работы как рота солдат.  А у Серого младший брат был, Димка. У родителей его изъяли и бабушка с дедом добивались над ним опеки. Жил мальчишка в соцприюте. А на каникулах им вроде как можно было жить в семье, если не находили там управленцы нарушений. Ну, вообще-то у нас с Серегой в этом приюте хороший знакомый работал, на два курса старше учился. Так что к первому сентября Димку скорее всего должны были отпустить жить к бабушке с дедом насовсем.  И  старики, обрадованные добрыми вестями, поехали в самом начале июля за Димкой в приют, чтобы и каникулы он провел не в серых стенах. Весь день мы валялись на диване и ждали когда старики пацана привезут, интересно было с ним повозиться, Серега собрался его по математике подтягивать, на меня тоже наседал, чтоб я — по истории.  Тут он внезапно потянул меня за рукав и говорит так серьезно:  —ты, Арсений, вот что. Слушай. Там еще один пацан будет с Димкой. Антошка. Он странный немного, забитый очень, жизнь у него, бабушка говорит, непростая. Ты его не трогай ладно? А если вдруг он тебе чего, так ты не злись, объясняй как маленькому, понял?  — да какой разговор, — отвечаю я,— а что с ним такое-то? Родители есть?  — не знаю, — задумчиво тянет Серега, — но бабушка его всегда больше Димки жалеет. А чего с ним не так мне знать, говорит, не обязательно.  Я многозначительно промычал в ответ и больше не стал ничего выспрашивать у Сережи про второго пацана, приедет, думаю, и сам все увижу своими шерлокхолмсовскими глазами. Очень уж мне захотелось пооттачивать на трудных подростках свои навыки педагогической практики. Может, был бы я второй Макаренко? В мечтах о великой миссии я провел остаток дня до возвращения старших. Ворота разъехались с натужным железным скрипом. Белая нивка короткими рывками вкатилась во двор. Мы с Серым вышли на крыльцо, натянув свои самые дружелюбные улыбки. Мол, мы вам не враги, ребятня, обижать не будем.  Из машины сначала, кряхтя, вылез дед, следом бабушка. Отодвинув переднее сидение она принялась вытаскивать за собой двоих ребят.  Первым показался Димка, он был круглолицый, очкастый, бледненький и худенький, чем-то едва походивший на Сережу. Хотя и отцы у них были разные. Да и Как ни крути, а приютская жизнь никому на пользу не идет. Едва его ноги коснулись гравийки, как он подскочил, как пружинный, и бросился обнимать Серого с радостными визгами. Тот в ответ закружил его за руки и стал подбрасывать вверх.  — ух ты. Тяжелый какой стал! Или это я состарился, а, Димчик? — засмеялся Серега.  Что отвечал на это Димка, я уже не слышал, потому что следом за ним осторожно вылез и второй мальчишка.  Он встал возле машины как громом пришибленный и быстро переводил взгляд то на Сережу с Димой, то на меня.  — ну, Антошка, вот и приехали к нам, — как то слишком радостно сказала Людмила Петровна, — познакомься, это наш Арсений, он нам как родной, не бойся его. Ну, иди поздоровайся, чего трусишь?  Я приветливо помахал ему, не зная как себя повести более непринужденно. Сережкины слова снова завертелись в моей голове — «жизнь у него непростая»».  Но мальчик вдруг, как получив команду «отомри», вынырнул из своих дум, его глаза разом пригвоздили меня к перилам. Он смотрел слишком взросло, как будто жил на свете не одно столетие. Он подошел, не разрывая взглядов, я протянул ему руку: «Привет, рад знакомству, я — Арсений», но он не пожал ее, а как то странно накрыл двумя руками, словно бы поймал муху, и качнул сверху вниз.  — Ан-тон…  Бабушка Люда виновата взглянула на меня и потянула Антона за рукав, уводя в дом.  — пойдемте, мальчики, сейчас все кушать будем.  Антон не отворачивая от меня головы крупно вздрогнул на этих словах.  Я подмигнул ему, мол, не бойся, не отравим, и больше на него не глядел.  Солнце раскалило воздух до предела и в этой густой знойной духоте мне становилось не по себе от этого странного тяжелого детского взгляда.  После обеда я все думал и думал об Антоне, сидя в саду. он и вправду был не от мира сего. Ему тогда было двенадцать лет, как я потом выяснил, но выглядел он будто существо без возраста и пола.  У него была совершенно чудная внешность. Что-то вроде из старой немецкой открытки с херувимчиками. Яркие зеленые глаза, странные совершенно, будто он ими сквозь всего тебя смотрел, как рентген, кудрявые волосы скрывали оттопыренные как у толкиенского эльфа уши, бледная кожа с голубыми венами и дробью веснушек светилась изнутри каким-то лунным светом. Мальчишка, не считая глаз афганского солдата, был очень красивым.  «больно на девочку походит.» — подумал я. Мне стало вдруг очень жаль, что у него нет родителей.  Вот так стали мы жить на отдыхающей даче все вместе.  Все, кроме Антошки, помогали бабе Люде по хозяйству. Его почему-то она приобщать к этому делу не спешила, и он частенько лежал, уставившись в тупую рекламу по телевизору.  В остальное время мы развлекали пацанов как могли, то ванну воды наберем и запустим туда бумажных корабликов или играем в Чапаева, крокодила и в шашки. Или мы на великах по полям, а Антон на багажнике. Кататься он не умел и на все попытки научить застенчиво мотал головой и отказывался. Ездил почему-то исключительно со мной и вжимался мне в спину так, будто пытается выдавиться через меня как через сито с другой стороны. И вообще за то время, что Антон жил здесь, я не раз замечал, будто он порой пристально следил за мной из-за какого-нибудь угла. Если я ловил его взгляд, он прятался и делал вид, что занят своими делами. Мне становилось не по себе.  Как-то раз бабушка Люда угостила нас ледяным ягодным компотом. Мы с радостью уплетали его в эту знойную жару. Димка перемазывался красноватым соком с головы до груди.  Антон тоже увлеченно мусолил ложку с ягодами, сидя в углу.  Вмиг он резко сорвался с места подошел ко мне и протянул липкую руку с остатками ягод. — Ар-сений…на, поешьте, — нескладно сказал он и его взгляд стал открытым и умоляющим.  — спасибо, Антошка, ты давай-ка, кушай сам, у меня еще есть, — осторожно сказал я,— пытаясь не обидеть внезапный светлый порыв души мальчика. Старший товарищ я или кто в конце концов?  Антошка будто бы растерялся, он снова непонимающе уставился на меня с протянутой рукой. Я мягко отстранил не от своего лица, улыбнулся и вышел прочь из комнаты.  Вообще я старался не оставаться с ним наедине. Мне Казалось, что из-за меня он становился каким-то другим, не таким каким был со всеми. Может быть он меня боялся и пытался таким образом контролировать свой страх? У меня было какое-то слабое но нехорошее предчувствие.  Но однажды это предчувствие все таки оправдалось.  Я сидел на кухне в кресле и читал «Записки охотника».  Димка бегал где-то на улице, Серега ушел встретиться с незнакомыми мне друзьями детства, бабушка с дедом копались в огороде.  Мне же было поручено следить за Антошкой, наложить ему поесть, а после убрать за ним посуду.  Мальчишка сидел за столом и с остервенением загребал ложкой суп из алюминиевой тарелки так громко, что в ушах раздавался звон.  Странно, что вообще кроме как за столом, он практически не издавал звуков и почти не говорил. Только Людмила Петровна каждое утро напоминала ему желать всем приятного аппетита за завтраком. В остальное время он почти всегда молчал, при этом пристально уставляясь на что-нибудь, будто пытался сдвинуть с места. Звон железок наконец-то стих, и Антошка едва слышно прошептал: «спасибо, Арсений» .  Я не глядя ответил «пожалуйста» и встал, чтобы убрать со стола посуду.  Как вдруг он резко вскочил на ноги, ложка громко грохнула об пол, и повернувшись лицом ко мне, принялся быстро-быстро стягивать с себя одежду.  Раздевшись догола, он пнул ее в сторону и неподвижно замер гипнотизируя меня своими зелеными глазищами, будто ожидая от меня чего-то.  Я встал как вкопанный и с упавшей челюстью уставился на него, как баран. Я был совершенно дезориентирован и не знал, что делать. Я впервые видел такое странное поведение у двенадцатилетнего мальчика. Что могло его спровоцировать? Он только что спокойно наворачивал суп, который я ему налил. Я, конечно, слышал что детдомовские дети странные, но не до такой же степени!  Кое-как придя в себя я спохватился что это могут увидеть взрослые и подумать, что я заставил Антошку раздеться и издеваюсь над ним. — Антон! Сейчас же оденься, ты что, сдурел?! Что с тобой такое?! Если жарко — слазай в погреб, остынь! — не своим голосом вдруг закричал на него я.  Мальчик растерянно уставился на меня, а потом почему то на свои ноги. Закрыв себя руками, он рывком схватил с пола комок одежды и бросился прочь через всю кухню в их с Димкой комнату, захлопывая дверь на щеколду. Сквозь тонкую двпшную перегородку я слышал, как он заплакал.  Я больше не мог оставаться в удушающей духоте дома, где только что произошло что-то необъяснимое. Я вывалился на крыльцо на ватных ногах и побежал к бочке с ледяной водой умыться и прийти в себя.  О том, что произошло, я не планировал никому говорить, мало ли что обо мне могут подумать! Теперь я надеялся только на одно, что Антону не взбредет в его бедовую голову насочинять про меня старикам. Я не хотел, чтобы меня вышвырнули из дома как предателя и извращенца.  Я тогда надолго ушел из дома на целый день и бесцельно шлялся в попытках остудить голову. Я решил зайти в сельсовет и позвонить нашему с Сережей другу Эду, который работал в том приюте, где жили Дима с Антоном. Я попросил его найти личное дело Антона Шастина и позвонить мне в случае того, если найдет что-нибудь необычное. Эд поворчал на меня с пять минут. Но потом все-таки обещался помочь. Пытаясь подключить все свои знания и способность трезво мыслить, я и сам старался логически объяснить, почему Антон так себя повел. И в конце концов пришел к выводу, что для горячего супа было слишком жарко и он скорее всего вспотел, а поскольку в детских домах дети и не слышали о своем личном пространстве — вот оно и вылилось. Как тот самый горячий суп, мне за шиворот. Успокоив сам себя, я еще немного погулял по лесу и полюбовался цветущим карельским летом. И ближе к вечеру уже совершенно забыв об Антоне, я вернулся домой.  — Ох, Сенечка, где ж ты был? Сережа два раза весь участок обошел, звал тебя.  Дома выжившему пилоту причитался разбор полетов.  Вернувшийся от друзей Серега и старики сидели на ушах весь вечер, потому что я никого не предупредил перед тем как сбежать.  — Ну ты, брат, даешь, куда пропал-то?  — да так, гулял по лесу, накатило что-то.  —ты это давай, брось! Никакой хандры и никакого сплина! Завтра с дедом идем на рыбалку, — радостно распинался Серега, — Пацанье с нами. Ну правда не знаю, берем или нет Антона. Он что-то совсем раскис с тех пор как ты ушел. Солнечный удар у него что ли?  — Солнечный удар… Ну, конечно. Он и так перегрелся, бедный, а мы ему еще суп горячий!  — Баб Люд, Антону завтра не суп, а окрошки надо! — крикнул Сережа. Ночью я долго не мог уснуть. Ворочался на скрипучем матрасе. Наконец включил ночник и принялся снова за «Записки охотника».  Я прочитал несколько страниц и совсем не заметил как уснул.  Я проснулся среди ночи как будто кто-то резко включил рубильник.  Дверь жалобно скрипнула, и темная фигура осторожно скользнула в мою комнату. Я поднялся на локтях и полусидя вглядывался в темноту.  Я дернул за язычок ночника и бледный желтый свет карамелью разлился по комнате.  Холодок пробежал у меня по спине, я увидел Антона. Он стоял в контражурном свете, как медное изваяние, держа руки за спиной. Я смотрел на него и не мог отвести взгляд. Что-то в его чертах было не совсем мне привычно. Будто бы его и без того большие глаза были еще больше, а рот странно неестественно искривился.  — Антон..? Что ты тут делаешь?  — Арсений… простите меня. Я..  Он забрался ко мне на кровать и сел на корточки.  — Антон?! Ты что делаешь, я тебя спрашиваю? Тебе приснился кошмар?  — что? Н-нет.. я просто хотел сказать вам спасибо, ну, за суп… и за велосипед.  — Антон, благодарности приняты, давай поговорим утром. Иди спать.  Нет, я совершенно сошел с ума. В тот момент мне хотелось провалиться сквозь землю.  Потому что я увидел, что Антон был… накрашен? На нем была косметика?! Бабушкина косметика?  На губах розовая помада… веки в чем-то черном. Он в этом боевом раскрасе выглядел странно и ненормально и все больше походил на девочку.  Он смотрел мне в глаза с такой благодарностью.  — я нравлюсь вам, Ар-рсений? — застенчиво спросил Антон, отводя взгляд — они говорили, что я красивый и нравлюсь…и… А потом потянулся ко мне. И поцеловал меня в губы. Как взрослый человек.  Я в этот момент подумал, что сам даже не целовался ни с кем ни разу… и мой первый поцелуй был…с маленьким мальчиком?  Это было немыслимо. За что мне эти наказания? За какие грехи. Я положил руки ему на плечи и мягко отстранил его.  — Антон… ты.. зачем ты это делаешь? Кто тебя этому научил, Антон?  — я… не помню точно... Арсений, вы можете… Я..  — так, Антон. Я ничего не хочу слышать. Иди, пожалуйста, спать. Мы поговорим утром. И не трогай больше бабушкину косметику. Брать чужое без разрешения нехорошо.  Боже, что я нес тогда? Какое «без разрешения»? Он буквально предлагал отдаться мне за суп и велосипед…?! А я ему в ответ, что чужое брать нехорошо… Я тогда думал, что если бог и вправду есть, как теперь было можно говорить вслух, то он решил меня наказать за что-то.  Что происходило в антоновой больной кудрявой башке?!  Мыслил он совершенно не по-детски. И по всей видимости в его картине мира вытворять такое было нормальным… Я был в ужасе и больше не сомкнул глаз той ночью. Я решил, что утром во всем этом разберусь. Я ждал звонка от Эда и надеялся, что он поможет мне пролить свет на всю эту ситуацию.  Утром я встал позже всех. Не помню в какой момент мне удалось уснуть. Но в зеркало смотреть было больно. Мне показалось, что оттуда на меня смотрели  вместо моих вчерашние антоновские глаза, черные, как две бреши от снаряда и тяжелые, как у афганского солдата.  Я кое-как умылся и заставил себя прийти на кухню, где все уже сидели за столом.  Губы горели каиновой печатью.  Я ужасно стыдился смотреть в глаза кому-либо из домашних.  Я боялся, что Антон уже сидел со всеми за столом. Я не хотел его видеть. Было страшно, что все собрались, чтобы спросить меня о том, что произошло сегодня ночью.  Но никаким разговором и не пахло. Я прокрался на кухню как вор, мне казалось, что все случившееся написано у меня на лице.  Но все сидели за столом и спокойно ели яичницу и пили компот. Антона среди них не было.  — Ой, Арсенюшка, ты проснулся! а я уже хотела Сережу послать тебя будить. Зачитался ночью?  — Д-да, Тургенев…сами понимаете. А где… где Антон? — А он не хочет выходить! — с набитым ртом ответил Димка.   — И… и что говорит?  — Говорит, кошмары снились, и хочет поспать еще. Ты бы сходил к нему? Он к тебе вроде как благосклонен. А, Сенька? — хохотнул Сережа.  На этих словах я застыл как водой облитый. Мне привиделся в этих словах какой-то подтекст. Неужели он все-таки рассказал им?  Но Сережа ничего больше не сказал и закинул в рот кусочек яичницы.  — да, я пожалуй, пойду позову его к столу.  Я шел к Антону на негнущихся ногах. Вообще вся это ситуация начала порядком выматывать меня. Сердце стучало где-то в животе. Я боялся, что Антон, что-нибудь сделал с собой. Может быть он вообще сбежал.  Я осторожно постучался трижды.  —Антон? Антошка? Это Арсений. Ты там? Открой мне, пожалуйста.  — открыто. Я вошел в комнату, Антон сидел на кровати и мелко раскачивался из стороны в сторону, будто укачивая сам себя.  — Почему ты не идешь есть, Антон? Тебе плохо? — тихо спросил я.  — Арсений, —подал едва различимый голос Антон,  — я что-то сделал не так? Арсений. Я плохой. Я не заслужил поесть.  — Антон, что ты говоришь? ты должен есть в любом случае! И ты вовсе не плохой. Просто… просто тебе нужно научиться жить в мире заново. Ты никому ничего не должен, Антон. Это твое неприкосновенное право, не за что-то, Антон. Просто так. Ты меня слышишь? Антон?  Он молча замотал головой, я видел, он был со мной не согласен. Потом он осторожно придвинулся со мне и порывисто обнял, прижимаясь лицом к моей груди. — Арсений, я вам не нравлюсь, да? — нет, Антон. Нравишься. Просто не так… как ты думаешь. — как это? Почему вы не… — Потому что ты человек, ты мальчик. Ты не вещь, Антон! Тебя больше никто не тронет, ты слышишь? Все будет хорошо… — у меня болит голова, — сонным голосом пожаловался Антон, — я вас очень бы хотел по-нять, но я не умею. О, знал бы ты как я ничего не умел в тот момент, Антон. Все, все мои знания, умения, весь мой опыт бились вдребезги при соприкосновении со всем этим странным миром, который принес за собой в мою жизнь этот мальчик Антон. Эта перестройка, перелом старого уклада рядом с ним ощущалась особенно остро. Жизнь больше не станет прежней и дети теперь будто другие. И все догмы, которые вбивали нам в голову в университете — чушь собачья, пасующая перед реальной жизнью… Задумавшись, я положил руку ему на волосы и погладил их. Я никогда в жизни не трогал китайский шелк, но бьюсь об заклад, его волосы были не меньшей драгоценности. Я тихонько раскачивался вместе с ним на руках. Сперва он долго едва слышно всхлипывал. А потом затих. Я позвал его, но он не ответил. Разморенный слезами он уснул. Я аккуратно положил его на диван. И уходя прикрыл да собой дверь. На пороге стояла Людмила Петровна. — Арсений, из сельсовета просили позвать тебя к телефону. Из Ленинграда звонят. — спасибо, баб Люд! Бегу! ***— алло! Арсений! Алло? Меня слышно?  — Д-да… Эд. Слышу тебя. Ты.. ты что-нибудь узнал? — спросил я полушепотом.  Если бы кто-то сейчас знал, как я хотел и не хотел одновременно слышать то, что мне мог сказать Эдик. Мне Казалось, я прокрутил в голове все самые страшные варианты развития событий. И одинаково боялся, чтобы хоть одно из них оправдалось.  Голос из телефона звучал как то слишком громко, из-за чего неприятно. Слышно было хреново и Эд буквально орал в трубку. Я надеялся, чтобы в очереди никто ничего не услышал.  — Арсений, я боюсь тебе не понравится то, что я тебе скажу, — несмело начал Эд, — ну все же если ты хочешь знать правду?  — Я хочу, говори быстрее!  — ну в общем нашел я твоего Шастуна. Ситуация и правда тихий ужас… в общем, у родителей их изъяли два года назад. Там кроме него еще двое мальчишек было, мелкие совсем. Родители запойные. Прав их лишили, на предложения увидеться с детьми ответов никаких не поступало. Но это не самое страшное, Сень… этот Шастун…он… в общем он проходил свидетелем по одному уголовному делу…. На секунду повисла вязкая как клейстер пауза.  — По делу о… детской проституции…  — Чего?! — я вскрикнул, не поверив своим ушам.  — что слышал, Попов! — взорвался Эд, по голосу было слышно, что предмет диалога ему очень не нравился.  — да, он был там замешан. В N-сках накрыли райончик с ларьками. Там были дети, ну из этих, ты понял из кого. В общем Шастун был одним из них. По протоколу беседы, у мальчика на момент изъятия налицо признаки серьезного нервного истощения. Однако на вопросы отвечал он охотно, и даже сам подтвердил, что это все правда. На вопрос как он туда попал, ответил, что благодаря ему у них с братьями была еда… — Эд… я…, — чтобы слушать дальше не могло быть и речи, — Спасибо, Эд. Я должен идти…  —Эй, Попов! Алло? Ты меня слышишь? Попо-ов!!! Ты же о неразглашении помнишь? - помню! — бросил я, и повесил трубку. Проклятие сбылось. ***С тех пор прошло уже много лет. Из памяти практически стерлись воспоминания о знойном лете, об уютном домике, о голодной жизни в общежитии. Мы с Серегой давно уже закончили институт и честно работали по профессии. Он женился, завел своих детей. А его стариков уже давно не осталось в живых. Того несчатного мальчика с лунными глазами, Антона, вытеснили из памяти заботы и повседневность. И я почти забыл обо всем, что случилось со мной в тот год. Но однажды, когда я шел, задумавшись о работе куда-то по своим делам, из мыслей меня вытащил громкий автомобильный гудок. — смотри куда прешь, мудила! — выкрикнули мне из салона. Я собирался было что-то ответить, как вдруг услышал еще один голос. — эй, останови быстро, я его знаю! Из салона показалась высокая фигура в дорогом кашемировом пальто и блестящем зеленом кашне. — Арсений! Арсений, господи! Я так рад вас видеть. Вы меня узнаете? — простите, нет, — сказал я, мысленно пытаясь припомнить своих учеников похожего роста, но не мог вспомнить ни одного. — это же я, Антон, ну помните, лето, дача, Матвиенки, — он застенчиво улыбнулся. Сердце пропустило удар. — Ах, Антон! Это ты… сколько лет, сколько зим! Где ты? Как ты? — да у меня все прекрасно! Братья у меня все в институт поступили, больше никто из моих не живет в приюте, представляете! У них теперь есть свой дом. — это замечательно, Антон, — едва сдерживая внезапные слезы сказал я. — а ты сам? Как ты? — Эй, Антон! Сколько можно ждать? Кто этот хер, твою мать? Из дорогого авто показался здоровый седоватый мужик в сером костюме. Он подошел к Антону и по хозяйски положил руку ему на талию. — эм, Арсений, простите, мне пора меня ждут. Я очень рад был вас видеть! — и я тебя тоже, Антон, — выдавил я. Я снова не успел ничего сделать, не успел сказать, не успел никак помочь ему. Этому мальчику-лунатику. Который все эти годы так и продолжал ходить во сне. Натыкаясь на острые предметы. Никто не вытащил его, никто не спас, и я был тоже этим кем-то. Мужик быстро втолкнул его в машину. И они с ревом унеслись в неизвестном направлении. С моей щеки сорвалась на асфальт одинокая слеза.