Часть 21

Линда стояла в дверях пекарни, опираясь на старую, гладкую от времени трость из темного дерева. Весеннее солнце, уже теплое в конце апреля, ласково касалось ее морщинистого лица. Она провожала взглядом Люси и Эмилиана, шагавших по мощеной улочке в сторону центра Харгеона. – Смотрите, чтоб рыба была свежая, глаза чтоб ясные! – крикнула она им вдогонку, голос хрипловатый, но еще крепкий. – И масла возьмите, доброе! Эмилиан, ты смотри за ней, а то она, сердобольная, опять у первой попавшейся возьмет! Эмилиан обернулся, кивнул. Его темные волосы слегка колыхнулись на легком ветерке. «Хорошо, Линда!» – его голос донесся четко и спокойно. Люси, шедшая рядом, улыбнулась, махнула рукой. «Не волнуйся, все возьмем как надо!» Старуха смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом. Потом тяжело вздохнула и, постукивая тростью, медленно вернулась в знакомую, пропахшую хлебом и корицей тишину пекарни. Одиночество снова сомкнулось вокруг, но сегодня оно было светлее. Знать, что они рядом, идут вместе по солнечному городу – этого хватало, чтобы сердце под старой кофтой билось чуть ровнее.

***

Воздух в конце апреля был особым. Солнечный и прозрачный, он нес влажную свежесть и неповторимый, живой запах весеннего моря. Люси глубоко вдохнула, идя с Эми по набережной. Чистая, острая соленость щекотала ноздри, оставляя легкий привкус на губах. Легкий, травянистый аромат свежих водорослей с йодистой ноткой смешивался с естественным рыбным духом порта, доносившимся с причалов. Солнце припекало плиты набережной, и это тепло смешивалось с прохладой, идущей от еще не прогретой морской воды, создавая согревающий, но бодрящий коктейль. Казалось, в этом легком, наполненном светом воздухе растворены обещания лета, дальних странствий и простора. Над головой с криками носились сверкающие на солнце чайки, а само море между зданиями переливалось тысячами бликов от нежно-голубого до глубокого синего. Ленивые волны накатывали на камни, их успокаивающий шорох был постоянным фоном городской жизни. Гул рынка накрыл их волной, как только они свернули с набережной. Воздух здесь был другим – плотным, горячим от солнца, нагревавшего каменные плиты, и густо замешанным на ароматах. Резкий запах свежевыловленной рыбы соседствовал со сладковатым духом спелых фруктов, терпкими нотками пряных трав и дымком от жаровен, где что-то подрумянивалось. Крики зазывал перебивали друг друга: «Свежая камбала! Прямо с утра!», «Персики! Сочные персики!», «Зелень! Петрушка, укропчик!». Люси шла чуть сзади, наблюдая, как Эми уверенно лавирует между лотками, его взгляд выискивал нужные продукты в их списке, видела, как он сравнивает цены на яйца у двух разных продавщиц, как тщательно выбирает связку молодой моркови. Эта его бытовая деловитость, такая непохожая на привычную ей энергию кого-то другого, одновременно успокаивала и вызывала легкую грусть. Весенний ветерок трепал ее светлые волосы. Они обогнули прилавок с вяленой рыбой, от которого несло особенно сильно, и вдруг Люси почувствовала другой, нежный и пьянящий аромат, пробивающийся сквозь рыбу и специи. Это был запах свежесрезанных цветов. Рядом, в тени развесистого платана, сидела пожилая женщина. Перед ней на грубой ткани были разложены букеты. Не роскошные розы из оранжерей, а простые, полевые, но оттого не менее прекрасные: нежно-голубые фиалки, белоснежные подснежники, явно привезенные с северного региона, и, главное, – пышные ветки сирени. Лиловые, белые, чуть розоватые гроздья источали тот самый сладкий, густой аромат, который напомнил Люси о недавней свадьбе Джувии. Эми, уже прошедший мимо, вдруг остановился. Он повернул голову, его взгляд задержался на цветах, потом скользнул к Люси, которая невольно замедлила шаг, втягивая аромат сирени. Что-то мелькнуло в его глазах – не привычная тревога или сосредоточенность, а что-то неуверенное, почти застенчивое. Не говоря ни слова, он развернулся и подошел к женщине. – Сколько? – спросил он, указывая на небольшую ветку сирени с лиловыми соцветиями. Старушка назвала скромную цену. Парень быстро отсчитал монеты, взял ветку. Цветы выглядели немного нелепо в его руке. Он подошел к Люси, которая смотрела на него с искренним удивлением. Он не покупал цветы. Никогда. Даже на свадьбе они казались ему чем-то излишним, не относящимся к делу. – Ты на них любовалась, – он протянул ей ветку сирени, немного резко, как будто передавал инструмент. Его взгляд уперся куда-то в район ее плеча. – Пахнет... весной. Люси взглянула на сиреневые гроздья, потом на его смущенно-напряженное лицо, на его уши, которые начали заметно краснеть. Абсурдность ситуации – этот серьезный, вечно озабоченный проблемами "Эми" с веткой цветов – наложилась на сладкий, пьянящий аромат. И она рассмеялась. Легко, звонко, как давно не смеялась. Не истерично, как тогда на кухне с Гажилом, а по-настоящему, от неожиданности и какой-то простой, внезапной радости. – Спасибо, – выдохнула она, смеясь, принимая цветы. Ее пальцы коснулись прохладных, нежных лепестков. – Они прекрасны. И пахнут действительно... великолепно! Она поднесла ветку к лицу, вдохнула полной грудью, и улыбка все еще играла на ее губах. Сияющие глаза встретились с его взглядом. Он увидел ее смех. Увидел искреннюю, светлую улыбку, которая на миг развеяла тень постоянной настороженности в ее глазах. Краска на его ушах стала еще ярче, но в уголках его собственных губ дрогнуло что-то неуловимое – не улыбка, но смягчение, глубокое облегчение. Он быстро отвел взгляд, снова уставившись на корзину в своей руке, будто проверяя, все ли куплено. Но напряжение в его плечах чуть ослабло. – Пожалуйста, – пробормотал он глухо. – Пойдем дальше? Овощи еще нужны. Ему не нужно было больше ничего. Ни слов, ни объяснений. Видеть ее вот так – смеющейся, с цветами в руках, хоть на миг отбросившей тяжесть мыслей, – ему было более чем достаточно. Эта крошечная вспышка света в их сложном, затянутом тенями мире стоила всех монет в его кармане. Люси кивнула, все еще улыбаясь, и пошла рядом, неся аромат сирени сквозь шум и суету рынка. На мгновение весенний воздух показался ей еще светлее и чище.

***

Но с каждым днем Линда все больше напоминала старую яблоню после бури – еще держится корнями, но ветви дрожат от каждого порыва ветра. Диабет, словно невидимый червь, подтачивал ее изнутри, а тот роковой приступ оставил глубокие шрамы не только на теле, но и на ее былой несгибаемой силе. В знакомом пространстве пекарни она двигалась неуверенно, медленно. Ее перемещения уже не были прежней энергичной походкой, а превратились в осторожные, шаркающие шажки, будто она боялась споткнуться о собственные ноги. Одна рука постоянно искала опору – касалась стола, прилавка, дверного косяка, теплого бока печи. Спина, всегда державшаяся прямо, теперь была слегка сгорблена под невидимым грузом слабости. Иногда она просто замирала посреди комнаты, переводя дыхание; лицо покрывалось испариной даже от незначительного усилия. Она была тенью прежней хозяйки. Эмилиан видел это. Видел, как она напрягалась, чтобы поднять мешок с мукой, и тут же отступала, передоверяя это Люси или ему. Видел, как дрожала ее рука, когда она пыталась налить чай. Видел землистый оттенок кожи и глубокие тени под глазами, говорящие о постоянной усталости. – Линда, хватит стоять. Присядьте, отдохните, – его голос был спокойным, профессиональным, но с оттенком настойчивости. Он пододвигал ей табурет у печи. – Не гунди, парень! Я еще не развалилась! – отмахивалась она, стараясь вложить в голос прежнюю огранку. Но даже этот выговор звучал тише, с хрипотцой. Она попыталась что-то подправить на прилавке, рука дрогнула, и банка с корицей едва не упала. Эмилиан молча поймал ее. Позже, когда приступ слабости проходил, и они оставались наедине у теплой, но уже не такой жаркой печи, ее тон менялся. Суровость сменялась горькой усталостью и странным спокойствием перед неизбежным. Она смотрела на свои руки, покрытые старческими пятнами и тонкой, как пергамент, кожей. – Силы не те... Совсем не те. Приступ тот... Он что-то сломал внутри. Как мотор старый – завелся, да ходу нет, – шептала она, словно разговаривая сама с собой. Ее взгляд находил Эмилиана, становился пронзительным, несмотря на мутноватую пелену усталости. – Клянусь, Эмилиан... Если что... Если твои скелеты вылезут и навредят ей... Я и с того света приду, парень. Приду и... – Угроза повисла в воздухе, незаконченная. У нее не хватило сил даже на привычную злобу. Это было скорее предостережение, вымученное последними каплями угасающей энергии. Потом она просто прошептала: – Береги ее. Ради всего святого. Она... она последнее, что у меня есть от тепла в этом мире. После таких разговоров она надолго замолкала, сидя у печи, глядя в угасающие угли, будто видя в них свое отражение – некогда сильное, а теперь лишь тлеющий уголек. Руки лежали на коленях, пальцы иногда непроизвольно подрагивали – еще один симптом поврежденных нервов. И Эмилиан видел в этой немощной фигуре не только бремя, но и горькое напоминание о цене жизни в их мире и о страшной ответственности, которую он добровольно взвалил на свои плечи.

***

Линда тихо ушла в одну из первых майских ночей. Настоящая весна только начинала вступать в свои права, воздух был уже теплым, пропитанным запахом влажной земли и первых листьев, а ночи еще хранили прохладу уходящей зимы. Она уснула в своей маленькой комнатке за пекарней, как обычно, уставшая после дня, проведенного больше в наблюдении, чем в работе. И не проснулась. Нашли ее утром Люси с Эмилианом. Она лежала на боку, лицо обращено к занавешенному окну, за которым щебетали птицы. Выражение было почти спокойным, лишь легкая складка между бровей напоминала о привычной суровости. Казалось, она просто крепко спит, наконец-то отдыхая от боли в суставах, от неотступной слабости, от диабета, подтачивавшего ее изнутри. Не было ни хрипа, ни борьбы – тихий уход старой печи, в которой дотлели последние угольки. Похоронили ее на городском кладбище в начале мая. День выдался ярким, солнечным, но ветер еще нес пронизывающую сырость с реки. Земля после дождя была темной и тяжелой. Гроб опустили в эту сырую темноту под тихие всхлипывания Люси, которая стояла, сгорбившись, кутаясь в свой самый теплый платок, не в силах сдержать рыданий. Ее слезы капали на свежую землю у могилы. Эмилиан стоял рядом, прямой и неестественно бледный, с каменным лицом, лишь челюсть была сжата так сильно, что выступили бугры на скулах. Его взгляд был устремлен куда-то поверх могилы, в серую даль, но видел он, наверное, только ее – старую, ворчливую, отчаянно сильную, а теперь безмолвную. Он приобнимал девушку за плечи, а она вцепилась в него, беспомощно сжимая складки его одежды. Это был жест не столько утешения, сколько взаимной поддержки, попытка удержаться под тяжестью наступившей тишины. Линды не стало. Тепло пекарни, пропахшей хлебом и корицей, теперь казалось другим – лишенным ее ворчливых выговоров, ее пристального взгляда, ее немой, но железной поддержки в самый страшный миг.

***

Луна, бледная и холодная, как серебряный монетка, застрявшая в черном бархате неба, заглядывала в высокое окно мансарды Люси. Майский ветер гудел в водосточной трубе, играя мрачную мелодию по черепице крыши. Спать не хотелось. Не хотелось уже несколько ночей подряд. Неделя. Всего неделя. А пекарня, лишенная своего грозного, мудрого сердца, казалась огромной, пустой скорлупой, полной теней и неприкаянных запахов — дрожжей, ванили и пыли на забытых полках. И тишины. Слишком много тишины. Люси лежала на спине, уставившись в темный потолок. Рука инстинктивно потянулась к шарфу, лежащему на тумбочке. Грубая шерсть, въевшийся запах дыма, моря и... его. Она сжала ткань, прижала к лицу, закрыв глаза. Но слез не было. Казалось, они все выплаканы тогда, в Рождество, когда Эрза вручила ей этот страшный сувенир. Сейчас внутри была лишь огромная, ледяная пустота, разбавленная постоянной, ноющей тревогой. За пекарню. За себя. За... него. Его. Эмилиана. Они жили под одной крышей уже почти три месяца. Странный, вынужденный симбиоз. Он сменил работу — теперь он фельдшер на постоянной ставке в районной амбулатории. Работа тяжелая, грязная, с ночными дежурствами и постоянным потоком человеческого горя. Она видела, как он возвращался: бледный, с ввалившимися щеками, с огромными синяками под глазами, которые казались еще темнее на фоне его вечной бледности. Он молча мыл руки до красноты, иногда даже скреб щеткой под ногтями, словно пытаясь смыть невидимую грязь, а потом ложился на диван в гостиной, импровизированную «его» территорию, и засыпал почти мгновенно. Мертвым сном. Но мертвым этот сон был лишь первое время. Потом начались кошмары. Люси ворочалась, сбрасывая одеяло. Холодок от простыни пробрался под тонкую ночную рубашку. Она села, свесив ноги с кровати. Пол под босыми ступнями был прохладным, почти ледяным. «Опять не спится. И так каждую ночь. Словно Линда забрала с собой и способность спать спокойно». Ей не нужно было прислушиваться. Тишина в доме была звенящей, и любой звук прорезал ее, как нож. Оттуда, снизу, донесся стон. Тихий, сдавленный, как у раненого зверя. Потом — шорох, будто кто-то резко дернулся во сне, задев обивку дивана. И снова тишина, прерываемая лишь ее собственным учащенным дыханием. «Опять. Он опять там». Она встала. Движения были привычными, отработанными. Спокойно, на цыпочках, чтобы не скрипнули половицы. Лестница из мансарды вела прямо в гостиную. Люси остановилась на последней ступеньке, затаив дыхание. Лунный свет, пробивавшийся сквозь незадернутое окно, выхватывал из полумрака фигуру на диване. Эмилиан лежал на боку, спиной к комнате, закутавшись в свое старое, потертое одеяло. Но одеяло сползло до пояса, обнажив тонкую спину под растянутой футболкой. Он снова дернулся, его плечи напряглись, пальцы впились в подушку. «...нет... не берите её...» — вырвалось шепотом, но отчетливо. Голос был хриплым, полным абсолютного ужаса. «...пожалуйста... Лю… не виновата...» Люси замерла, прижав ладонь к груди. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, он услышит его сквозь сон. «Он... просит не забирать меня? Во сне?» «...морфин... где... где морфин?!» — бормотание стало бессвязным, торопливым. «...вены коллапсируют... инфузия... глюкоза пятипроцентная... нет, не так... Совет... не надо... я не выдержу... не выдержу...» Последние слова почти перешли в стон. Он сжался в комок, подтянув колени к животу. Казалось, невидимые тиски сжимают его. Дрожь пробежала по его телу. Люси осторожно ступила на пол гостиной. Холодный паркет обжег босые ступни. Она медленно подошла к дивану, стараясь не задеть журнальный столик. Сердце все еще бешено стучало, но теперь к страху за него примешивалось что-то еще. Острая, колющая жалость. И... странное, необъяснимое чувство близости. Она видела его таким каждую ночь вот уже несколько недель. Уязвимым. Настоящим. Лишенным той защитной скорлупы застенчивости и молчаливой отстраненности, которую он носил днем. «Он не выдерживает,» – пронеслось в голове Люси, и в этом осознании не было ничего, кроме горькой правды. «Работа его убивает. Страх перед Советом – тоже. Он держится из последних сил, и во сне эти силы его покидают.» Она вспомнила его лицо, когда он возвращался после особенно тяжелого вызова – пустое, выжженное. Глаза, смотревшие куда-то сквозь нее. Он почти не ел. Говорил односложно. А ночью... ночью его разрывали демоны. Она опустилась на колени на коврик рядом с диваном. Не прикасаясь. Просто села, поджав ноги, обхватив колени руками. Так она делала почти каждую бессонную ночь последнюю неделю. Наблюдала. Слушала его сбивчивое, страдальческое бормотание. И странное дело – стоило ей сесть рядом, как он постепенно успокаивался. Дыхание становилось глубже, ровнее. Мышцы лица расслаблялись, стирая гримасу страха. Он переставал метаться. Иногда даже тихо вздыхал, как ребенок, нашедший защиту. «Почему?» – этот вопрос мучил ее. – «Почему он чувствует мое присутствие даже во сне? Почему оно его успокаивает?» Она смотрела на его профиль, выхваченный лунным светом. Темные ресницы, тень от длинного носа, резко очерченная, нервная линия скулы. Что-то щемило в груди. Что-то неуловимо... знакомое. «Не надо. Не надо снова,» – она знала эту ловушку. – «Воображение. Тоска. Просто мозг ищет знакомые очертания там, где их нет. Потому что пустота слишком велика. Нацу был огнем – ярким, шумным. Эми же... тихий, послушный... Он делает всё молча, как бы тяжело не было…» Он вздрогнул снова, глубже уткнувшись лицом в подушку. «...не могу найти...» – прошептал он сдавленно. «...кровь... слишком много крови...» Люси невольно протянула руку. Остановилась в сантиметре от его плеча. Ткань футболки выглядела тонкой, но мокрой. Она почувствовала бы тепло его тела, если бы прикоснулась. – Успокойся, – прошептала она. – Я здесь. Ты не один. Ее пальцы дрогнули, но не опустились. Прикосновение нарушило бы хрупкое равновесие этой ночной тишины, эту странную, молчаливую терапию. Она не имела права. Не имела права искать в нем отражение другого. Использовать его боль, его страх, его беззащитность во сне, чтобы утолить собственную тоску по мертвому другу. Это было бы подло. Низко. Парень в очередной раз дернулся на диване. Внезапно его тело выгнулось дугой, как от удара током. Из горла вырвался нечеловеческий, сдавленный хрип – не крик, а звук рвущейся стали. Люси, сидевшая рядом на корточках, инстинктивно отпрянула, чувствуя непонятно откуда взявшийся жар. И увидела. Воздух вокруг него вспыхнул внезапно и яростно, как взрыв, обдав её волной сковывающего тепла. Одновременно ударил густой, удушливый запах – паленый материал дивана. Кожа Эми на мгновение налилась изнутри багровым светом, будто раскалённые угли просвечивали сквозь плоть. – Нет... – прошептала Люси, леденящий ужас сковал ее. Она метнулась не к выходу, а в угол гостиной, где с прошлой протечки стояло ведро с мутной, холодной водой и плавающей тряпкой. Руки сами схватили ручки, подняли тяжесть. Она развернулась, замахиваясь. Его волосы вспыхнули факелом – грязно-каштановый цвет исчез в ослепительном сиянии, пахнущем жареным рогом и серой. Он горел. Горел изнутри, как в ту ночь у Северных ворот, когда хоронил чужое тело, чтобы спасти свое. Но сейчас не было контроля. Только первобытный, всепожирающий ужас кошмара, вырвавшийся наружу. – Эми! – завопила Люси, не своим голосом, и выплеснула ведро воды на пылающую фигуру. Шипение было ужасающим. Как будто раскаленный камень бросили в ледяную пропасть. Пар клубами взметнулся к потолку, заволакивая комнату белесым туманом. Бело-оранжевое пламя сжалось, захлебнулось, превратилось в клубы черного, едкого дыма. Юноша рухнул на обугленный остов дивана, забился в судорогах, кашляя и давясь водой и гарью. От него валил пар. Он был мокрый, обугленный в лохмотьях одежды, с красными, страшными ожогами на руках и шее. Но жив. Очнувшийся. Люси стояла над ним, пустое ведро болталось в ее бессильно опущенной руке. Сердце колотилось, как бешеное. Она видела, как по его лицу, залитому водой, грязью и сажей, поползли... странные ошметки. Не грязь. Что-то коричневато-бежевое, как потрескавшаяся краска. Они сползали с его висков, со лба, обнажая под собой... розовато-белую кожу? Нет. – Люси! Ты сумасшедшая! – он уставился на нее, пытаясь приподняться. – Что произошло?.. Она присмотрелась, затаив дыхание. Вода смыла копоть и... цвет? С волос. Там, где пламя лизнуло его голову, где вода смыла гарь и хлопья чего-то сухого, обнажились пряди. Яркие. Неестественно яркие в лунном свете, пробивающемся сквозь пар. Розовые. Как... – Твои волосы… – выдохнула Люси, голос был чужим, плоским. – Они... они розовые? Он замер, её слова словно физически ударили его в грудь. «Розовые?» – эхом прокатилось в оглушенном сознании. Инстинктивно, дрожащей обожженной рукой, он провел по мокрым, спутанным волосам на виске. Отдернул пальцы. В тусклом лунном свете, пробивающемся сквозь клубящийся пар, на его ладони отчетливо виднелись странные крупицы. Не грязь, не сажа. Что-то сухое, крошащееся, коричневатого цвета, как старая, потрескавшаяся штукатурка. Остатки той самой грязно-каштановой маски, которую он так тщательно наносил каждые две недели. Ужас, ледяной и всепоглощающий, сжал горло сильнее дыма. Его тело, только что бившееся в судорогах, напряглось как струна. Он не смотрел на Люси. Единственной мыслью, пронзившей мозг, было зеркало. Он вскочил с обугленных остатков дивана. Ноги, слабые от шока, чуть не подкосились, но адреналин, острый и соленый, придал им силы. Он пошатнулся, оттолкнулся от стены, оставив мокрый, грязный отпечаток, и рванул в сторону коридора, где находится ванная. Его дыхание было хриплым, прерывистым, шаги – гулкими и неуклюжими по мокрому паркету. Люси медленно пошла за ним, пустое ведро все еще болталось у ее ноги. Она видела только его спину – мокрую, в чудом уцелевшей футболке – мелькнувшую в дверном проеме, прежде чем он исчез в темноте коридора. Звук хлопнувшей двери ванной прозвучал как выстрел. Внутри было тесно и пахло сыростью и дешевым мылом. Он нащупал выключатель, щелчок прозвучал оглушительно в тишине. Яркий, резкий свет лампочки под потолком ударил по глазам, заставив зажмуриться от боли. Когда веки дрогнули и поднялись, он уставился в небольшое, запотевшее по краям зеркало над раковиной. Оттуда на него смотрел перепуганный, бледный как полотно парень. Лицо было в грязи, копоти. Волосы были мокрыми, темными у корней и на затылке, но… Но на висках, на лбу, там, где яростное пламя и ледяная вода сделали свою работу, обнажились пряди. Яркие. Неестественно, ослепительно яркие в мертвенном свете лампы. Розовые. Как вспышка фуксии на грязном снегу. Его собственные, проклятые, самые узнаваемые розовые волосы Нацу Драгнила. Он застыл, не в силах пошевелиться, не в силах оторвать взгляд от этого немого укора в зеркале. Маска треснула. Грань между Эмилианом и Нацу рухнула в клубах пара и едкого дыма, обнажив правду, которую он прятал месяцы, ради которой пошел на чудовищный обман и сжег чужого человека. Зеркальный Нацу смотрел на него широкими, полными животного ужаса глазами. В них читалось одно: «Конец». Он услышал легкий скрип половицы за дверью. Медленно, как на эшафоте, повернулся к проему. Там стояла Люси. Она не ворвалась, не бросилась вперед. Просто стояла. Замершая, как изваяние, в проеме темного коридора, залитая желтым светом ванной. В ее глазах не было слез, не было крика. Там бушевал ураган – леденящая пустота, обожженная краями ярости, разочарования и самого страшного: осознания. Она видела. Видела всё. Розовые пряди, грязь маски на его пальцах, беззащитный ужас в его глазах. Лицо ее было бледнее лунного света, губы сжаты в тонкую белую ниточку. В опущенной руке все еще болталось пустое ведро. – Люси... – его голос сорвался, хриплый, чужой. Он сделал шаг вперед. — Я!.. Я могу объяснить!.. Пожалуйста, просто... дай мне... Объяснить? Какими словами? Какими кошмарами, страхами, ложью во спасение, которая превратилась в тюрьму? Слова застряли в горле комьями пепла. Она не слушала. Не слышала. Ее тело среагировало раньше мысли. Быстрый, резкий шаг вперед. Левая рука с ведром осталась висеть у бедра. Правая – взметнулась с короткого замаха. Не крик, не предупреждение. Молча. Только свист воздуха. Хлоп! Жесткая, оглушающая пощечина врезалась в его левую щеку. Удар был точным, сокрушительным, вложившим в себя всю немую ярость, весь ужас предательства, всю боль по Линде, по доверию. Его голова дернулась вбок с такой силой, что шея хрустнула. В ушах зазвенело. На губах выступила солоноватая медная влага. Он пошатнулся, едва удержавшись на ногах, инстинктивно прикрыв лицо обожженной рукой. Глаза застилала пелена от боли и стыда. Секунда. Тишина, разорванная только его хриплым дыханием и ее ледяной неподвижностью. Она не ждала. Не дала опомниться. Пока он стоял, оглушенный, с тлеющим ужасом в глазах и каплей крови на разбитой губе, ее руки действовали с обреченной решимостью. Пустое ведро – легкое, жестяное, с ободранной краской и мутными разводами внутри – взлетело вверх. Не насильно, не с борьбой. С ужасающей, методичной точностью. Оно накрыло его голову. Плотно. Жесткие края врезались в лоб и виски. Мир сузился до тесного, темного, душного цилиндра, пропахшего гарью, мокрой тряпкой и его собственным страхом. Сталь прилипла к мокрым розовым и каштановым прядям. Он ослеп. Звуки – ее дыхание, шум ветра в трубе – стали глухими, искаженными, доносящимися словно из-под воды. – Люси?! – его голос, глухой, приглушенный ведром, прозвучал как вопль запертого зверя. Он инстинктивно вскинул руки, пальцы скользнули по мокрому, холодному металлу, нащупывая край. «Снять! Надо снять! Сейчас же!» Его пальцы только успели зацепиться за нижний ободок ведра, как раздался новый звук. Твердый, окончательный. Не хлопок, а удар. Он поспешно снял ведро. Дверь ванной захлопнулась прямо перед его невидящим лицом. Он услышал, как щелкнул замок – маленький, металлический щелчок, громче грома в его темнице. Звук тюремной задвижки. – Нет! Открой! Люси, ради всего святого, открой! – Его крик превратился в оглушительный гул, бивший по собственным барабанным перепонкам. Он рванулся вперед, ударился плечом о твердое дерево двери. Тщетно. – Пожалуйста! Я не хотел... Я боялся! Я... Щелк. Тихий, но невероятно четкий звук выключателя прозвучал снаружи. Абсолютная, густая, непроглядная темнота сомкнулась вокруг него. Физическая. Как будто мир растворился, оставив только тесную ванную вокруг него, запах гари, паленой краски и собственного ужаса. Снаружи царила тишина. Абсолютная. Та самая тишина, что воцарилась в пекарне после ухода Линды. Только тяжелее. Гуще. Безжалостнее. Ни шагов, ни дыхания. Ничего. Как будто за дверью не было никого. – Прости... – его шепот был глухой и разбитый. Люси услышала его шепот сквозь дверь. Она стояла спиной к холодному дереву ванной, лоб прижат к шероховатым обоям коридора. Руки, сжатые в кулаки, дрожали, но внутри бушевал не только гнев. Там клокотал ледяной ураган осознания, смешанный с горьким упреком к себе самой. «Я знала!» – мысль врезалась, острая и беспощадная, как его розовые пряди в свете лампы. – «Не просто догадывалась – знала с самого начала! Взгляд... этот чертовски знакомый взгляд, который был за этой дурацкой скромностью! Как тогда… на свадьбе, когда он смотрел на меня! Я видела! И отмахнулась, назвала "игрой света"! Идиотка! Слепая, отчаявшаяся идиотка!» Каскад воспоминаний, уже не сомнений, а улик, обрушился на нее: зеркала… «Он избегал их, как огня! Отводил взгляд, прятался…» Огонь… «Его панические вздрагивания у печи! Его кошмары о пламени, которые она списывала на травму! А сегодня... этот адский жар, вырвавшийся из него во сне!» Перемена… Его неестественная, дерганная «интеграция» в их круг на свадьбе, особенно после Рождества, где он был «мышонком». Магия... Его магия. Пламя дракона, которое он почему-то не смог контролировать… «Почему я игнорировала это?.. Закрыла глаза. Нашла оправдания его бледности, его замкнутости, его кошмарам». Потому что... потому что после Нацу, после Совета, после Линды... этот тихий, заботливый «Эми» был ложным островком тепла в ее море горя. И она позволила себе утонуть в этом обмане. Взяла его тепло, его молчаливую поддержку, его... проклятые цветы сирени... и отдала ему доверие. Из-за двери донесся новый звук – не шепот, а сдавленный, рвущийся из самой глотки рык, полный такой ярости и ненависти, что стало страшно. Но ненависти не к ней. К себе. – Идиот! Затем – глухой удар о кафель. Раз. Потом сильнее – БАМ! Еще удар – ДЗЫНЬ! – как будто он бил не по плитке, а по броне. Часто, отчаянно, с хриплым всхлипом на каждом ударе. Бам! Бам! Бам-бам-бам! Это было саморазрушение. Ярость загнанного в угол зверя, направленная внутрь. Ярость мага, потерявшего контроль над собой и своей судьбой. Потом – громкий шлепок тела, соскользнувшего по стене на пол. И сдавленное, захлебывающееся, прорывающееся сквозь зубы, сквозь боль, сквозь стыд. Хриплое, надрывное: «Черт... Черт... Черт... Черт...» Люси медленно сползла по стене коридора вниз, пока не села на холодный пол. Колени подтянула к груди, обхватила их руками. Ладони прижала ко рту, чтобы не закричать, не завыть самой. По спине бежали мурашки. В горле стоял ком. Желудок сжимался от тошноты. Она слышала каждый его удар, каждый проклятый шепот. Видела в темноте перед глазами его лицо – то бледное, усталое лицо «Эми», и то, что мелькнуло в зеркале ванной – перекошенное ужасом, с розовыми прядями, лицо Нацу. Два образа сливались, разбивались, причиняя боль. Он лгал. Месяцы. Прятался как преступник. Использовал ее дом, ее горе, ее... доверие. Но эти удары кулаком о плитку... Этот сдавленный, разбитый шепот «Черт...»... Этот запах паленой плоти, страха и гари, витавший в воздухе... Это был не легендарный Нацу Драгнил, за которым охотился Совет. Это был загнанный, сломленный, отчаявшийся маг, который только что потерял последнее убежище. Снова. И в котором бушевала его собственная, опасная сила. Она не знала, что сильнее сжимало горло – ярость, разрывающая грудь горячими клещами за обман и сожженное доверие, или эта леденящая, парализующая жалость, пробивавшаяся сквозь гнев к этому избивающему себя в темноте призраку. И страх. Страх перед тем, что теперь делать. Перед Советом, который наверняка может раскрыть эту правду. Перед тем, как теперь объяснить это Эрзе, Леви... всем. Перед тем, что останется от пекарни, от ее жизни, от этого... огнедышащего призрака с розовыми волосами, запертого в ванной. Люси уронила голову на колени. Ее плечи затряслись. Но слез все еще не было. Только пустота. Огромная, темная пустота Линдиной пекарни, усиленная в тысячу раз, в которой эхом отдавались его удары о кафель и ее собственные, гвоздящие виски мысли: «Я знала. Я видела все знаки – и магические, и человеческие. И все равно позволила. Поверила в сказку. Идиотка. Сама же идиотка...» – И где-то в глубине, как последний уголек в печи Линды, тлел мучительный, ненужный уже вопрос: «А что, если он действительно так боялся? Что, если его страх перед Советом, перед своей же силой... был единственной правдой во всей этой лжи?» Но это уже не имело значения. Свет погас. Дверь заперта на щелчок, громче грома. И за ней, в кромешной темноте вонючего ведра и ванной комнаты, бился, рыдал и разрушал себя человек, в котором не осталось ни Эмилиана, ни Нацу Драгнила. Только пепел, боль и конец.