***

      — Ты прекрасна, свет очей моих.       Горячее дыхание опалило макушку буйной головы, заставляя Марью зардеться в смущении и неловко уткнуться лбом в гулко бьющую распаленную мужскую грудь, скрываясь в ней, как причаливший к берегу корабль.       Стеснение заполонило собой девичий разум, предаваясь в угоду тела, жаждущего получить большего — того, о чем она бесстыдно мечтала ночами, наполненными жаром, а по утру, глядя на Финиста, смущенно отводила взгляд, прикрывая горящие от воспоминаний щеки. Сейчас же все прошедшие грезы воплощались в явь, обжигающую, горячную и пьянящую своим безумием.       Луна, переливаясь послезакатными медовыми лучами, медленно покрывала тонкими ручейчами света сокрытое во тьме. Просачиваясь через резные оконные ставни светня переливалась по полу мириадами рассыпчатых осколков.       Крепкие руки Финиста потянулись к тугим, непривычно замысловатым косам, словно невзначай ласково проведя по отнюдь не тонким девичьим плечам. Плавными, круговыми движениями он выводил замысловатые узоры на напряженной спине, ведя по ней путь, известный только ему самому.       — Умаялась, верно, Марьюшка? — обеспокоенно спросил он, получив в ответ на то лишь утомленное мычание.       Горячее дыхание Марьи опаляло вздымающуюся ключицу богатыря, спускаясь вниз по-особенному приятным теплом.       — Устала, словно целый день на мечах сражалась, а не сидела с этой вечной, изнурительной улыбкой. Боюсь как бы не загрызли меня теперь твои почитательницы… — жалобно вздохнула она. — Как же, мало того, что баляба, так еще и богатыря себе вон какого отхватила! Финиста Ясного Сокола!       — Ну что ты, Марьюшка, думаешь, ежели им вздумалось, что я за каждой девкой увиваюсь, то так оно и будет?       Марья по-собственнически обхватила его за пояс, прижимаясь ближе к его груди. Страх остаться одной, казалось, останется еще надолго. Скоротечное счастье в замороке показало, насколько хорошо им может быть вместе, даря теплящееся глубоко внутри чувство надежды. Он же и показал, как легко можно лишиться всего, даже самого значимого. Как тяжело встать против любимого человека, собирая последние крохи сил для противостояния. Как тяжело стоять на своем до конца, не отступая ни на шаг.       — Ничего… Нечего тебе страшиться, свет мой, не бойся, — успокаивающий шепот низким баритоном постигал Марью, покрывая тело чередой бунтующих мурашек, — Отпусти страхи свои, поведай, совладаю уж, богатырь как-никак!       — Тревожит меня давно уж не молва девичья — не маленькая, черт с ними!       — А что же тогда? — спросил он, — На корню страх обрубить стоит, покуда в сердце твоем не поселился.       — Заморок мне все покоя не дает, — покачала головой Марья, — Другую жизнь словно прожили! Да и Цвырь…       — Чего он? — вскинулся богатырь, так и не простя ему предательства, — Что он тебе все покоя не дает, облуд поганый? Нужно было сразу хвост его проклятый сечь, как уродился — зря его тогда Белогор пожалел! И не было бы никакого заморока!       — Финист! Не плохой Цвырь вовсе, — не верила она, что способен он назло другим подлости творить, знала ведь его, как друга знала. — Он же другого и не ведал…       — И все же, за одно я ему благодарен, — вымолвил Финист, прижимая Марью к себе, легким прикосновением трепетно целуя ее лоб. Ее выбивающиеся кудряшки мягко щекотали его виски, топорщась рыжими завитками.       — И за что? — выдохнула она, устало прикрыв глаза, отдаваясь в волю убегающего, подобно ручью, времени, — Что о подвиге своем былина хорошая складывается, за это?       — Нет, — шепнул он, вдыхая травянистый запах тугих кос, с особым рвением пропитанных Ядвигиным отваром свежей крапивы, — За то, что теперь ты только моя.       Марья оцепенела в его руках. Все вокруг словно обрушилось на мелкие кусочки, заново выстраиваясь в том же порядке, но чем-то неуловимо меняясь, словно что-то призрачное, бывшее до этого за гранью, встало на свое место настолько подходяще, будто было там всегда.       — Если бы не заморок окаема этого, то и не решился бы я вовсе счастье свое испытать, — он поднял на нее свой взгляд, в котором наперебой отражались чувства и мысли, — И не было бы тогда похода на Северина. Мне и мысль представить страшно, что навряд ли знавал бы я тебя, как сейчас знаю. Как Марью своенравную, сильную, сильнее многих богатырей, могучую — а под этим всем робкую и нежную… Мою, главное!       — Соколик…       Непередаваемый словами шквал чувств захватил Марью в свой дикий танец, заставляя теряться в выражениях. Никогда она не была сильна в словах, всегда молчанием обходясь, а где выхода иного не было, там и силой своей, урожденной. Финист прекрасно понимал ее и без всяких фраз, крылато перелетающих из уст в уста.       Он видел все в ее глазах.       Видел устрашающее в своем виде безумие. Видел невысказанную, запрятанную настолько глубоко, чтобы никто и догадаться о ней не смел, боль. Видел разочарование в своем близком друге, что предал ее, так же вонзив в грудь бутафорный кинжал, как когда-то Добрыня предал деда ее, Илью Муромца.       Видел-видел-видел       Ему не обязательно слышать, чтобы понять.       Он видел.       Видел ее теплый взгляд. Видел в себе горькое семя ревности, когда ее тепло доставалось не ему. Не ему, а Цвырю. Поганому Цвырю, явившемуся при всем своем парадном великолепи и принимавшем ее доброту как должное. Еще он видел, как тяжело ей было притворяться, словно все случившееся в замороке вовсе не стало чем-то большим, чем просто нелепый, желанный ими сон.       Длинные, натруженные от вечных дел пальцы Финиста с немалой осторожностью прошлись по ее затылку, сползая ниже и ниже. Большой палец на некоторое время остановился, выводя круги на загорелой шее. Его губы с содроганием коснулись тонкой девичьей кожи за ухом, спускаясь к ключице. Удурчающие воспоминания спешно скрывались в покрывале ночной мглы, пропадая восвояси с каждым новым ударом жилки, трепещущей под кусачими поцелуями.       — Забудь про силу свою — сейчас ты не причинишь мне никакого вреда, — он немного отстранился, рассматривая ее под тусклым светом луны, — Просто будь со мной. Моей.       Потянув за середину во много раз переплетенной косы, он вытянул ту вперед, перекинув на томно вздымающуюся грудь.       Марья робко подняла голову, ловя на себе нежный взгляд его голубых глаз. Она потянула Финиста на себя, сжимая в руках смятую на торсе тонкую ткань его торжественной рубахи. Их губы мягко столкнулись в танце, чередуя кусающую огнем пылкость и запредельную нежность, даря несколько мгновений покалывания на самых кончиках пальцев.       — Невмоготу терпеть мне, Финист… — выдохнула она, перед тем, как вновь прильнуть к мужской груди, проводя рукой под тканью выше, туда, где долгие годы рябрились края изуродованных шрамов.       Его губы настойчиво впивались в ее, подчиняя неугомонную богатыршу себе, показывая, что она сколько угодно может поперешничать, но в его руках она всегда будет мягкой и податливой. С ним она может опустить свою неимоверную силу, дав себе волю.       Финист медлил, распаляя неугасающий огонь внутри, словно подкидывая сухие ветки в пылающий костер. Слабо доносящееся потрескивание свечи напоминало грозный шелест огня. Вместе с тем они сгорали от страстных, неторопливых прикосновений на своей коже, нуждаясь в них, как в огне зимней ночью.       Девичьи ресницы трепетали в желании быть распахнутыми, убедиться, что все это и взаправду существует. Что это именно он, Финист, сейчас вместе с ней. Что это он нежными касаниями водит по ее не по-девичьи крепкому телу, оставляя свои отметины.       Восковая свеча оттеняла белесый уличный свет своим, мягким и желтоватым, придавая комнате ночную таинственность, позволяя с упоением окунуться в негу, раствориться в долгожданной близости.       — Марья, — прошептал Финист, с трудом отстраняясь от сладких, дурманящих его губ, — Чего это мы урываем ночь, так, словно запретить нам теперь кто может?       — С Батюшки станется, знаешь же, — вспомнилось ей, как он хитро щурился, каждый раз под вечер к Финисту отпуская, какие ссоры были, когда прознал только, да как наказы благословляя давал, — Вдруг ты меня против воли совратил да и под венец повел?       — Тогда волю твою покорить стоит!       Чуть усмехнувшись произнес он, утягивая девицу ближе к краю перины. Взглядом он настойчиво просил ее присесть, дав ему закончить задуманное. Марья хотела было потянуть Финиста за собой, откинувшись на мягкие матрацы, но была мягко остановлена.       — Обожди, Марьюшка, — он улыбнулся самым краешком губ, оглядывая ее, словно проходясь летним ветерком по колосьям, — Не надобно нам никуда спешить, да и не желаю, ни к чему это…       — Почему же ты это все тянешь? — спросила она, голос ее был тихим и непривычно тонким, как первый лед на ручье.       Сердце обиженно ухнуло вниз, сдавившись от обиды. Голову сразу заполонили дурные мысли: неужели он нашел ее слишком крепкой для девицы иль не по душе ему богатырша пришлась, совсем не люба ему? Муки и беспокойство прозрачной гранью отразились на ее лице — он немедля переплел их пальцы, сильнее сжимая в своей ладони девичью, разгоняя прочь тревоги, и поспешил объясниться:       — Марьюшка, я хочу, чтобы твой первый раз стал для тебя чем-то особенным, незабываемым, — он покачал головой, — я не хочу спешить, не хочу причинять тебе ненужной боли. Я хочу, чтобы это было именно так, как ты того заслуживаешь.       — Финист, я… И слов таких не находится, — смущенная улыбка вырвалась на свободу, когда сердце учащенно разбежалось в желании разогнаться туда, куда до этого путь был заказан, — Раньше и мечтать не смела, что взор твой на меня обратится может… Для меня все особенным будет, неповторимым, с тобой если!       — Позволь тогда…       Яркая лента плавно скользнула между пальцев, раскручиваясь под внимательным взглядом, застывшем в ожидании.       Марья наслаждалась столь приятной заботой, позволяя себе отдаться в ласковые руки могучего мужа. Всякие думы покидали ее, гонимые Финистом. Тонкий мускусный запах кружил девичью голову, заставляя грудь чаще вздыматься, наполняя ту резковатым и терпким ароматом мужского тела и дремучего леса. Он окутывал Марью, словно ночная мгла, опустившаяся на свои владения: закрывая собой от всего мира, тая в себе все ее тайны.       Прядь за прядью рыжие локоны отделялись друг от друга, рассыпаясь от умелых прикосновений. Тихий блаженный стон разбил потрескивающую тишину. Распущенные волосы необъятным пламенем струились по телу множеством кудрей, скрывая и огибая нежный стан.       — Не украшения, а пытки сплошные, — заметил Финист, вытаскивая умело втиснутые между прядей жемчуга и ленты.       — Не то слово! Целый день руки так и чесались стянуть все, — согласилась она, — Однако матушка так на меня глядела… Я уж и думать забыла, сколько труда она в них вложила.       Финист притянул Марью в свои объятия, одной рукой прижимая к себе девичий стан, другой вплетаясь в корни волос на затылке. Его пальцы умело массировали уставшую голову Марьи, немного оттягивая назад тяжелый каскад рыжих волос, высвобожденных из плена тугих кос.       — И представить не в силах, как ты справляешься с ними! — восхитился он, пропуская очередную прядь через пятерню, задерживаясь на отсвете перелива свечи, — Я со своими бывает с трудом управляюсь, когда усталость накатывает…       Забывшись Марья кивнула в согласии с ним, протяжно зашипев от резкой и острой боли в затылке. Быстрый поцелуй тут же пришелся на место, где только что натянулось несколько длинных прядей.       — Тяжко все это, — хмыкнул он, — но не видал я такого создания, что прекрасней тебя, свет мой! Слеп я был раньше, раз не видал истинную красоту!       — Не потому ли ты молвишь так, что твоя я?       — А велика ли разница? — искренне удивился Финист, — Может ты потому и моя, что люба поболе всех других? «Оберегать и защищать от напастей, лелеять несмотря на обиды» — не это ли я поклялся исполнять?       Задумчивость Марьи была приятной и легкой, словно витающий запах заморских цитрусов, отдающей чем-то заоблачным и воздушным. Нитки с нанизанными на них драгоценными камнями были небрежно отложены на дубовую тумбочку. Финист неторопливо заплетал кудри Марьи в легкую косу — краса-красой, а мешаться путанными будут — подвязывая их лентой.       — Это-это, — счастливо рассмеялась она, — в моей клятве значится, что обязанность моя — помощь тебе, долг мой — быть подле тебя!       — И что с того, зараза моя?       Его глаза сверкали яркими искрами, неся в себе самое искреннее чувство, порхающее, как летние, хрупкие бабочки над цветущим лугом.       — Значит, соколик, что в поход без меня не отправишься и на подвиги вместе последуем — и в Явь, и в Навь, и в заморок…       Богатырь с трепетом наклонился к лицу Марьи, вглядываясь в жгучий травянистый взгляд. Глаза пылали неизведанным жаром, с томностью закручивающимся внизу живота. Не в силах противится своим желаниям, Марья потянула мужа на себя, приближая долгожданый ими момент, окончательно и бесповоротно закрепляющего их в правах друг на друга.       Белоснежная перина прогнулась под весом двух неслабых тел, принимая в свои пуховые объятия.       Из уст Финиста вырвался тихий хрип, заглушенный стремительным поцелуем, бушующим словно гладь штормового океана. Марья опустилась рядом с ним, будучи утянутой в «танец», разительно отличавшихся от всех предыдущих своей напористостью.       Немного прикусив пухлость девичьих губ, Финист провел по ним кончиком языка, словно извиняясь, но тут же повторил свой укус. Острые зубы, подобно шипам дикой розы, с осторожностью вонзались в сладкие уста, вырывая из них отрывистый выдох, прозвучавший стоном.       Богатырь немного отстранился, заглядывая в ее замутненные от нахлынувшего удовольствия глаза. Его рука, до этого гуляющая по девичьей спине, опустились на голень, ведя выше и выше к круглой коленке, поглаживая, пока другая покоилась на правом бедре. Немного сжав то, Финист перевел взгляд от травянистых очей ниже, наслаждаясь мягкостью расслабленных мышц под своей ладонью.       — Пересядь, — хриплым от накатившего возбуждения голосом произнес он, — не бойся, не съем же я тебя…       Смешливо добавил он с ухмылкой. Заметив недоумение, скользнувшее по ее растерянному лицу тонкой тенью, он с легкостью приподнял ее над кроватью, подхватывая под бедра, и пересаживая на себя. Марья, спохватившись, подогнула колени вдоль крепких мужских ног, усаживаясь на них как было велено.       — Хотя теперь уж и не знаю, Марьюшка, больно хороша ты!       — И чем же, соколик?       — Не объяснить это, оно тут, внутри меня! — произнес он, прижимая ее ладонь к своей голой груди, туда, где гулко стучало сердце.       Самое сокровенное девичье место ноюще пульсировало, отдаваясь внутри томным напряжением, желая получить большего от этой ночи. Финист вдыхал тонкий женский аромат, ведя дорожку от плеча к шее. Насыщенный запах снадобей разбавлялся банной прянностью и, совсем слабым, меда и ягод. Марья нетерпеливо поерзала, сама не осознавая того притираясь ближе к отвердевшему достоинству богатыря, распаляя его желание. Сорвавшийся порывистый выдох Финист скрыл, прильнув губами к выпирающей девичьей ключице. Марья подалась вслед ему, потянувшись за горячими прикосновениями губ.       Мужские ладони, гуляющие по внутренней части бедер, создавали приятное щекочущее чувство, заставляющее в нетерпении поджимать пальцы ног, выгибаясь в позвоночнике до щелкающего, резкого звука. Марья млела от внимательных, настойчивых прикосновений Финиста. Она повела рукой по стальным мышцам на его широкой спине, царапая отросшими ногтями, когда он, подобно путнику, жаждущему воды, прильнул к ее шее.       — Фи-и-ни-ист… Фин… — Нежная кожа охотно поддавалась расползающимся пятнам. Яркие, размашистые отметины оставались на месте его укусов, — Что же ты со мной сотворяешь, соколик…       Марья не сдержала стона удовольствия, стоило ей представить свое тело завтра, когда она не сможет скрыть перед остальными признаки бурной и страстной ночи, полной любви.       — Получай удовольствие, душа моя, — прошептал он, взглянув ей в глаза, — Почувствуй, все внутри тебя само стремится утолить эту жажду! Тебе стоит расслабиться…       Финист сжал ее крепкие бедра снизу, оставляя горящие красные отпечатки пальцев, оглаживая разгоряченную кожу вблизи сокровенного. Он резко подтянул Марью выше, заставляя ее перехватиться за простыни и скрестить ноги за его спиной, сократив расстояние между ними до его полного отсутсвия. Марья ощущала звенящее в воздухе напряжение раскаленных тел, очерченной тонкой гранью необузданного. Мужской орган, до боли упираюшийся в ткань тонких расшитых штанов, оставался без положенного внимания, стойко игнорируясь богатырем. Марья, сама того не замечая, все сильнее распаляла его, получая трепещущее удовольствие от легких покачиваний, соприкасающихся с чужими бедрами.       Финист собственнически вел руками, изучая каждую пядь ластящегося к нему тела. Легкое, почти невесомое поглаживание по спине, талии, крутым бедрам, — все это табуном влекло за собой мурашки, перебегающих по девице вслед за теплыми прикосновениями.       Ясный Сокол зачарованно глядел на Марью, не находя в себе сил оторваться от прельщащей его красоты.       Тонкая батистовая рубаха едва ли могла прикрыть контуры заполошенно вздымающейся вместе с ней груди. Даже сейчас — после стольких мучительно долгих обрядов и времени, проведенному наедине с собой, — ему с трудом верилось в дозволенность прикоснуться к Марье.       Краткое мгновение тянулось бесконечностью, расстягивая утекающее сквозь тонкую материю время.       Ложе, покрытое белыми, словно кичащимися своей чистотой, покрывалами. Льняная простынь сминалась под тонкими пальцами, невзначай пробегающими по самому краю застеленой перины.       Столь желанное и сокровенное, тщательно оберегаемое ото всех — зреющая в их сердцах любовь полыхала от своей силы, обжигая видящих.       Марья немного смущенно, но полнима неугасающей решимостью, ухватилась за край рубахи, неспешно стягивая ее с себя. Раздеваться перед Финистом было волнительно и томно — мало кто даже из девах в купальне видел ее нагой — а перед ним, мужчиной, к тому же теперь уже мужем, было не в терпеж показаться во всей своей необласканной красе. Финист нежно вел рукой вслед обнажавшей кожу ткани, уходя под нее, опережая девицу. Горячие, сухие ладони плавно прошлись по линии груди, кончиками пальцами задевая слегка выступившие на задержанном вдохе ребра. Дрожащий выдох.       Проникающий через оконную раму свет неровными лучами освещал раскинувшиеся силуэты. Не глядя откинув прочь едва стянутую рубаху, Марья покачала бедрами, подаваясь ближе, требуя прикосновений, заставляя богатыря толкнуться ей навстречу.       С изрядной бережностью, он поменял их местами, укладывая ее на мягкую перину. Его движения были медленными, наполненными нежным вниманием. Наклонившись над ней он начал что-то искать среди складок пухового одеяла и множества подушек.       — Подымись, Марьюшка…       Его голос, низкий и бархатный, проник в самое сердце девушки. Он держал в руках небольшую подушку, заметно отличавшуюся от других, более крупных и пышных. Марья, без малейшего возражения, поднялась, ее взгляд завороженно задержался на играющих под бронзовой кожей руках Финиста, на мускулах, напрягающихся и расслабляющихся с каждым его движением.       — Зачем это? — прошептала она, легкий удивленный вздох слегка поддрагивал в ее голосе.       — Так станет мне… нам, удобнее во много раз, — ответил Финист, загадочно улыбаясь и откидывая с лица прядки светлых волос. Его глаза светились неким особым светом, — Доверься мне!       Не дожидаясь ответа, он наклонился над Марьей, с исключительной аккуратностью укладывая мягкую подушку под ее поясницу, находя среди других подходящую и под голову. Завершив свои подготовления, он удовлетворенно оглядел разомлевшую на мягком одеяле девицу, наблюдающую за ним из-под полуопущенных ресниц.       Взгляд Марьи наполнился затаенной поволокой, заметив яростно вздымающуюся от попытки поймать как можно больше свежего воздуха грудь Финиста. Лунный свет, лучами спадающий на него, открывал на волевом лице возбужденный румянец, красящий его скулы.       — Тебе нечего стыдиться, Марьюшка…       Заметил он, увидав, как она стремилась прикрыться от его теплившегося взгляда, жаждуще блуждающего по ее телу. Ее рука с зажатой в ней простыней опустилась обратно на мягкую поверхность перины. Марья смущенно отвела взгляд, отвернув от Финиста горящие щеки.       — Ты прекрасна! — уверил он, — К тому же, некому с тобой передо мной тягаться — с тобой, моей женушкой!       С последним словом он наклонился над ней, расставляя руки по обе стороны от нее. Протиснув колено между ее сведенных вместе ног, он опустился чуть ниже, ведя дорожку нежных укусов, целуя места с образующимися алыми, подобно вечернему солнцу, засосами. Марья с трудом заглушала зарождающиеся внутри стоны, несдержавшись, когда Финист припал губами к ее набухшему соску, ласково поглаживая другой кончиками пальцев.       Свободной рукой он опирался на кровать подле Марьи, касаясь ее ног все еще находящейся на нем тканью оставленных штанов. Финист с силой сжал мягкое полушарие, краем языка проходясь по горошинке другой груди, обводя шершавым чувствительную поверхность. Слегка подув на него, образуя прохладный ветерок, заставляющий выгнуться Марью в спине, он поднял взгляд выше. Щетина бороды проходилась по нежной коже, царапая и щекоча, вызывая контраст с остальными прикосновениями. Не заставляя его ждать, девица разошлась в очередном приглушенном, из-за закушенной губы, стоне, запрокинув голову назад, обнажая нежную кожу шеи.       — Я хочу слышать каждый твой стон, полный наслаждения, — свет его глаз манил к себе, грозя потеряться в небесной синеве очей.       — От меня всегда слишком много шума…       Марья вновь виновато склонила голову в сторону от него, стараясь не пересечься с ним взглядами. Она сама, все ее тело, ее непорочность и отзывчивость — все так и кричало о невинном образе совсем юной, по сравнению с самим Финистом, неискушенной пороками девицы. О таких не зря говорят «Кровь с молоком».       — Кто посмел тебе кривду такую сказать? — возмутился богатырь, кладя широкую ладонь на ее живот, вытесняя холодящую прохладу, — Я желаю ловить каждый вздох, доносящийся от тебя!.. Твой голос мне лучше песни любой… Слышишь?       Страстный поцелуй накрыл их с головой, лишая всякой ясности мыслей. Марья потянула его на себя, вплетая пальцы в мягкие волосы на затылке Финиста, подбирая его ниспадающие на глаза волосы. Девичьи голени произвольно закинулись поверх поясницы богатыря, притягивая его ближе к себе. Финист схватился за ее талию, заставляя Марью прогибаться под прикосновениями, словно тугой, плавкий металл.       Истерзанные губы беспощадно ныли, казалось еще совсем немного и на них выступят алые капли свежей крови, поддавшись под влияние острых зубов.       Богатырь отстранился, спускаясь поцелуями и поглаживаниями вниз, начиная от шеи, ключиц, вниз, затрагивая пальцами горошинки сосков, уделяя им больше внимания. Пальцы неспеша приближаются к разгоряченному лону, скользя поверх тонких складок, заставляя напрячься в сладкой судороге, пробежавшей по телу окутывающей волной.       Марья подалась вперед, ловя на себе пронизывающий светлый взгляд, переполненный бурлящими чувствами.       Он всем своим видом вызывал желание чего-то запретного, заставляющего стыдливо прятать глаза и сводить ноги как можно теснее, но сейчас он словно говорил: «Одно твое слово — и все будет так!»       Столкновение, немой, молчаливый разговор, окончавшийся уверенным кивком Марьи, и Финист переходит к незамедлительным действиям. Два пальца кружат вокруг лона, размазывая сочащуюся густую смазку по складкам, принося неимоверное удовольствие от осознания, что он, великий богатырь, вытворяет с ее телом, теперь уже в их общем ложе.       — А-а-х-х… Финист!       Марья выгнулась от неожиданности, схватившись за длинные волосы на светлом затылке богатыря. Ясный Сокол опустился между разведенных девичьих ног, слитным движением загорелых рук закинув их на собственные, широкие и крепкие, плечи мужчины.       Марья беспокойно ерзала, то подаваясь вперед, то стараясь уйти от щекочущего прикосновения, но не желая его прекращать. Кончик языка вытворял внутри нее невероятные вещи, затрагивая не столько внутренние стенки, сколько половые губы и клитор, заставляя ее плавиться, подстраиваясь под движения скользящих по телу рук. Финист не скупился на ласки, дорвавшись до столь желанного не только им, но и самой Марьей. Слова его, про первый раз, то и дело всплывали в девичье голове, притягивая к себе, направляя.       Финист нежно прикусил горошинку клитора, следом меняя губы на большой палец. Он проходился по точке раз за разом, наблюдая, как соблазнительно выгибается под ним девичье тело, чувствуя, как напрягаются натренированные мышцы.       — Такая нежная… — выдохнул он, тут же ловя на себе затуманенный взор Марьи, — Приятно ли тебе, свет мой?       — Очень, соколик! Неописуемо…       Ресницы затрепетали вслед за раздавшимся стоном, палец Финиста еще раз повторил круговое движение, надавливая чуть сильнее. Румяна окрасили грудь Марьи вслед за шеей, отливая тонкой белизной просачивающегося из окна света.       — Пожалуйста, — мольба сорвалась с ее искусанных губ, — Прошу, Финист…       Ей хотелось получить все без остатка. Силы то покидали Марью, заставляя безвольно метаться в крепких руках, то заполоняли каждую клеточку тела, от мощи вибрируя на кончиках поддрагивающих пальцев.       — Как пожелаешь, любовь моя!       Ответил он, кивнув в согласие. Опустив бедра со своих плеч, Финист наскоро избавился от мешающихся одежд.       Облегченный вздох непроизвольно сорвался с его губ. Освобожденный из тисков плотной ткани член покачнулся, ударяясь сочащейся от возбуждения головкой. Точеный торс заблестел от попавшей на него влажности. Марья зачарованно наблюдала за тем, как Финист небрежно откинул прядь волос и медленно, словно хищник, не сомневающийся в своем превосходстве, приближался к ней.       — Ты точно готова, Марьюшка? — обеспокоенный голос совершенно не соответствовал его уверенным действиям, — Ежели…       — Точно!       Марья несдержанно перебила его.       Финист резко подтянул ее за талию, придвигаясь меж разведенных им же ног. Одной ладонью удерживая Марью на месте, он нежно прижался к ее лбу, задевая самый кончик ее курносого носа своим — прямым, словно отражающим его хищную натуру.       — Расслабься, — выдохнул в самые губы, — в первый раз больнее всего, не торопись, хорошо, Марьюшка?       Широкая ладонь ласково проходилась по ее животу, раз за разом ненароком щекоча ее ребра. Марья чувствовала будоражущую бархатистость его головки, кружащую возле ноющих в предвкушении складок. Дождавшись неуверенного кивка Финист притерся к ее лону, начиная осторожно входить в девичье тело.       Не спеша, дюйм за дюймом, он врывался в нее медленно, но с неумолимой страстью, выбивая смазанные стоны. Богатырь ловил прикосновения ее истерзанных губ, отвлекая кусачими, тягучими поцелуями. Его тепло расходилось верх, концентрируя напряжение в одном месте. Сладостная агония и наслаждение одновременно пронзали Марью изнутри, не давая решиться, но не отпуская от себя ни на шаг. Пальцы на ногах непроизвольно поджимались.       Финист двигался плавно, сдерживая себя, смягчая острые ощущения, не давая юной девице бросаться из крайности в крайность, сгорая от жара чужих прикосновений. Прикосновений, желанным клеймом остающихся в отпечатках на коже, прорастая куда глубже, чем можно увидеть.       Тишина разбивалась влажными звуками творимой любви — иначе происходящее там, в этом ложе, скрепленными крепкими узами брака людьми, и назвать никто не осмелился.       Потрескивающий огонь свечи давал разглядеть мельчайшие, едва заметные, но имеющие значение детали: мягкий взгляд, брошенный в страстном порыве, ладонь убирающая мешающиеся пряди с чужого лица. Тихие, наперебой идущие от сердца слова. Шелест выбитых годами внутри имен, лепестками срывающихся с уст.       Не желая больше растягивать неотпускающее от контраста мучения, Марья резко подалась навстречу очередному толчку, грубо насаживаясь до конца. Волна боли нахлынула внезапно, вытесняя полнящиеся мысли. Зажатые в руках богатырши простыни жалобно затрещали, сбиваясь и комкаясь. Финист застонал от узкости горячего лона, обвалакивающего его полностью, маленькая капелька пота тонким ручейком сбежала по виску, сорвавшись вниз.       — А-ай! Больно… — Марья сдавленно зашипела, не ожидая такого растягивающего изнутри ощущения, — Финист!       Скрип стиснутых зубов заставил Марью распахнуть зажмуренные от боли глаза — она наблюдала, как вздулась синяя венка на лбу и шее Финиста, пульсируя от все нарастающего напряжения.       — Ну и зачем? — Он облокотился на руку, удерживая себя над ней и ласково провел по румяной щеке, стирая скатившиеся по ней слезы.       Ей кажется, что любое прикосновение стало в разы сильнее, приятно обжигая. Он вжался лбом в ее искусанное плечо, стараясь не двигаться, давая ей больше времени привыкнуть.       — Не слишком больно?       Марья никогда не была склонна слепо подчиняться, может именно потому она не последовала совету мужа, тем самым все усугубив. Чувство, разливающееся внутри нее, было необычным, но от этого не менее приятным. Слегка покачнувшись она ахнула от пробежавшей по телу дрожи, заставляющей изгибаться в предвкушении.       — Пожалуйста, Финист, — ее глаза закатились от полученного удовольствия, — Прошу…       Член внутри нее мягко пульсирует, разнося приливающую к нему кровь по богатырскому телу, реагируя на каждое движение Марьи под ним. Финист двигается осторожно, стараясь не причинить лишнюю боль, с каждым мгновением все больше ускоряясь, распаляя ее.       Марья обнимает его, притягивая все ближе в свои объятия, подстраиваясь под размеренные толчки. Звонкие шлепки разносятся по комнате наперебой с блаженными стонами. Ресницы трепещут, когда Финист внезапно замедляется, меняя положение, и вновь беспорядочно ускоряется.       — Ты просто восхитительна… — выдыхает в самые губы.       Хватка на бедрах Марьи становится сильнее, ее ногти проходятся по мощной спине Финиста, царапая перекатывающиеся под ними мышцы. Стоны перемежаются меж собой, слышны лишь неразборчивые шепоты и мольбы, просьбы, полные желания продолжать.       Не сбавляя темп, Ясный Сокол касается главного источника девичьего удовольствия, бережно массируя набухшую горошину, вдыхая сладкий аромат чужого тела, прижимаясь губами к шее.       — Финист, я, — она безуспешно пыталась что-то прошептать, — Там все так…       От страстного толчка она задыхает, откидывая голову назад, чувствуя, как тепло расползается внизу живота. Мурашки пробежались по всему телу, сменяясь тугим напряжением. Богатырь прильнул губами к девичьей груди, не прекращая двигаться, когда она внезапно выгнулась, отдаваясь в объятия крепких рук.       Финист уже ощущает, что близок к пику, чувствуя, как её внутренние сокращения отвечают его наслаждению. Схватив Марью за бедра, он делает последний решительный толчок, изливаясь внутрь нее, сопровождая это почти звериным рыком.       — Марьюшка…       Не покидая ее, он обессиленно откидывается рядом, при этом бережно поднимает Марью, закидывая ее ногу на себя. Она чувствует, как он горячо пульсирует внутри нее. На сердце теплеет от мысли, что когда-нибудь они будут лежать точно так же, Марья откинет голову на надежное плечо, а Финист будет гладить ее заметно округлившийся животик, в котором будет расти их общее дитя.       Марья не задумываясь рассказывает о своих думах мужу, мягко улыбаясь своим мечтам:       — И тогда я обязательно стану самым счастливым человеком! — Согласился он, — Один Бог ведает, когда это случится, но мы будем этого очень ждать.       Повернув голову, он встречается взглядом с травянистыми глазами, в которых, кажется, отражается целый мир. Поцелуй выходит нежный, почти что целомудренный. Губы встречаются, прикусывая друг друга, словно ненавязчиво играя в салки.       Ясный Сокол тянется за покрывалом, задувает трепещущий огонек свечи и укрывает Марью в своих объятиях.       — И тогда мы обязательно будем счастливы!