Часть 1

Проводив гостей, Хуа Цышу долго возится на кухне, гремит утварью, роняет ножи, потом ругается. Судя по звукам, опрокидывает горшок с сушёными бобами и потом ползает на коленях, собирает. Служба в Тайном хранилище всё-таки пошла ему на пользу: он больше не разбрасывался едой. Когда ректор Лу только собрал их, Хуа Цышу был из восьмой команды самый везучий: сынок богатого купца, с привычкой к роскоши и замашками провинциального молодого господина. Ну то есть — наглая, невоспитанная сытая морда, размах плеч как у кулачного бойца и командный голос. Вэнь Уци возненавидел его с первого взгляда. Хуа Цышу наконец заканчивает копошиться в пристройке — видно, исчерпывает все возможности для проволочек — и появляется на пороге единственной комнаты их деревенского домишки. Стоит в дверях — вечернее солнце подсвечивает варварской рыжиной его длинные, чуть волнистые волосы. Вэнь Уци вдруг видит, насколько беден и прост их дом, какая старая и выщербленная утварь, какая шаткая, грубо сколоченная мебель в этом месте, книга занимает половину тёмной от времени столешницы, вместо пола — утоптанная до железной твёрдости земля, прикрытая соломенными циновками, на постели — единственное латанное одеяло... — Вот и поговорили, — каркает Вэнь Уци. Кашляет, тяжело откидывается на спинку стула. — Да ладно, — тихо возражает Хуа Цышу. — Они же не сказали «нет», а ты знаешь, Юань Чжунсинь бы не постеснялся. Если бы они хотели отказать прямо, прислали бы Ван Куаня. Пэй Цзин верно сказала, нужно ещё время. Она хороший лекарь, не стала бы обнадёживать зря. Но он, так же как и Вэнь Уци, не сводит глаз с книги на столе. Вэнь Уци отворачивается. Хуа Цышу наконец смотрит на него — взгляд жжёт между лопаток — садится рядом, трогает за плечо. Вэнь Уци дёргает им, будто сгоняет назойливую муху. Книга остаётся лежать, где лежала. *** Ночью чокнутая птица сходит с ума окончательно. У журавля и так-то чёрточек в иероглифах не хватало после того, как он бросился в костёр следом за Вэнь Уци и такими же спятившими сородичами, а оставшись последним выжившим из стаи, он, видимо, решил, что бояться уже нечего. Уж не Хуа Цышу так точно. Журавль в курятнике знать не знает, что по всем законам природы ему полагается спать, он бьётся о стены и отчаянно, длинно кричит. Крики стаи полны тоски, но в исполнении одной птицы они почему-то просто жуткие. Теперь про их дом наверняка будут болтать в деревне, что тут призраки водятся. — Уйми его, — Вэнь Уци пинком скидывает Хуа Цышу с постели. В доме она одна, но к счастью достаточно широкая, и они ночуют на ней вместе. Вэнь Уци не трудится изображать сонный голос: знает, что Хуа Цышу не спал, а сегодня и у него самого сна ни в одном глазу. Хуа Цышу молча поднимается с пола, не зажигая лучину, бредёт к двери. Раньше он везде, даже на занятия в Тайном хранилище, таскал за плечами здоровенную, под заказ сделанную дуру сандалового дерева — помесь ножен и футляра. Из дуры наружу торчала рукоять тяжёлого меча с волнистым лезвием, под стать росту и длине рук, а если открыть застёжки, внутри ещё оказывались аккуратно уложенные спальные принадлежности: простыня, тонкое шелковое одеяло и нефритовое изголовье вместо подушки. Хуа Цышу и в Западную Ся с собой потащил своё барахло, дурак такой: не мог спать на чужом и в чужом, у него и на своём-то постельном белье со сном были постоянные проблемы, и он дрых, где только получалось заснуть. Чжао Цзянь рассказывала — Хуа Цышу после смерти Чу Няо и того костра несколько недель не спал вовсе. А потом вырубился: стоя, с открытыми глазами, посреди узкого дворцового перехода, заваленного трупами, и с двумя вражескими мечами в груди. Стоял, пока в коридор не ввалилась седьмая группа: Чжао Цзянь с остальными еле добежать успели, чтобы поймать, когда Хуа Цышу начал заваливаться назад, а уложили его уже на постельное из футляра; так и вынесли потом из дворца, на его же собственном одеяле. Не будь в тот день рядом Пэй Цзин... Вэнь Уци становится совсем тошно. Из курятника всё ещё слышатся высокие, чистые, протяжные крики, хоть сейчас садись и сочиняй дурное предзнаменование или поэму. Тоже дурную. А потом всё стихает так резко, что Вэнь Уци распахивает глаза в темноту и понимает, что всё-таки задремал на какой-то миг. Тихо стукает дверь. — Ты что, — спрашивает Вэнь Уци эту темноту, — шею ему свернул? Пол под ногами Хуа Цышу не скрипит, потому что нечему там скрипеть, а циновки не шелестят — для такого большого парня он двигается поразительно легко и бесшумно. — Это шанс, — тихо говорит Хуа Цышу, садясь на край кровати — спиной к Вэнь Уци, так что получается, будто он говорит с пустой комнатой и книгой на столе. — Не говори мне того, что я и сам знаю, — голос у Вэнь Уци выходит сдавленный от злости. Аккуратные, каллиграфические строчки — Ван Куань настоящий мастер — всё ещё стоят у него перед глазами. Лао Тан. Цзинь Нянь. Сяо Ло. Чу Няо. Вэнь Уци. Хуа Цышу. Мёртвые — рядом с живыми в одной строке. Вся восьмая группа Тайного хранилища Великой Сун. — Можно оставить наши имена в этой книге, — тихо предлагает Хуа Цышу. — Оба ректора Лу мертвы, седьмая не станет нас сдавать. Так что... Так что это и вправду — шанс. Книга на столе — единственный известный полный список шпионов Тайного хранилища, внедрённых в Западную Ся, и все люди в нём уже мертвы. Это в своём роде дань уважения, но никакой практической пользы от книги нет. Разве что додуматься вписать в неё имена ещё живых — и тем дать им свободу. Никто не станет искать мертвецов. Никто не потребует от них службы. Агенты Тайного хранилища разбежались или погибли. Единственные люди в столице, которые хорошо знали Хуа Цышу и Вэнь Уци по именам и в лицо, отец и сын Лу, умерли. И в этой книге слишком много настоящих имён, старых, написанных выцветшей тушью, и новых, знакомых — красавец и любитель наряжаться в женское Фу Цинъюй, неутомимый, как крот, копатель подземных туннелей Дугу, и прочие, вся сгинувшая полностью третья группа, и вся пятая, — чтобы ей не поверить. Это если кто-то вообще доберётся до списка и вздумает проверять. Много правды, почти всё правда, и так легко спрятать среди прочих пару имён... — И что мы будем делать тогда, — глядя в невидимый потолок, спрашивает Вэнь Уци. Хуа Цышу пожимает плечами — смутное, почти невидимое движение, но Вэнь Уци просто хорошо его знает, так что пожимает наверняка. — Можем... как ты там сказал... разводить кур для пропитания. Или петухов. Будем хранить книгу, раз Юань Чжунсинь оставил её у нас... — Петухов, — бездумно повторяет Вэнь Уци. И пытается представить себе эту жизнь: увидеть в этом месте не временную базу, а постоянный дом. Завести живность, разбить огород. Заказать у похоронных дел мастера поминальные таблички... много табличек, книга толстая. Обустроить где-нибудь в пристройке угол, чтобы и бумажные деньги было удобно жечь, и благовония не мешали. Жить день за днём. Вписывать на страницы новые имена... — ...Мы будем вписывать в книгу новые имена, — Вэнь Уци понимает, что Хуа Цышу всё это время продолжал говорить — тихим, ровным голосом, так, будто читал его мысли. — Чжао Цзянь совершит множество подвигов для страны и получит почётный титул, несмотря на то, что она женщина. Сюэ Ин станет видным военным, Вэй-янэй разбогатеет. Уголок рта Вэнь Уци некрасиво и невесело дёргается: — А Юань Чжунсинь однажды восстановит Тайное хранилище и появится у нас на пороге. — А Юань Чжунсинь однажды восстановит Тайное хранилище и появится у нас на пороге, — Хуа Цышу наконец-то смотрит Вэнь Уци в лицо в темноте (Вэнь Уци знает его, так что точно смотрит). — Что? Юань Чжунсинь именно такой человек. — Хоть в чём-то мы с тобой договорились, — теперь Вэнь Уци всё-таки улыбается, пусть и криво. — Терпеть не могу этого заносчивого выскочку. Ректор Юань, ха! — Мошенник, — поддерживает Хуа Цышу. — Скользкий тип, — соглашается Вэнь Уци. — А потому никаких петухов. Никакой гражданской жизни. Пэй Цзин сказала, ещё года полтора... Ничего, Юань Чжунсинь за три года с переломанными руками и ногами встал, а у меня всего пара рубцов на спине, и половину срока я уже отлежал. — Ага, — вдохновлённо соглашается Хуа Цышу. — И будь я проклят, если доверю будущее Тайного хранилища этому проходимцу. — Ага! — И ты специально мне на уши рисовую лапшу вешал про отставку, чтобы я согласился лечиться и ждать. — Ага... — Хуа Цышу замолкает. — Тебе конец, — своим обычным голосом говорит Вэнь Уци. — Так что ты с журавлём сделал, живодёр? — Клюв связал... — растерянно признаётся Хуа Цышу. Вэнь Уци не выдерживает и фыркает. Полтора года, а потом седьмая команда возьмёт их к себе. Юань Чжунсинь осторожно предлагал поискать выживших из других команд и сформировать восьмую заново, но тут Вэнь Уци и Хуа Цышу оба отказались. И довольно резко. Ничего уже не было бы, как раньше, а начинать с другими людьми заново... Вэнь Уци не мог. Просто не мог. Вряд ли их привычная схема с двумя заместителями старост продолжила бы работать по-прежнему. Не говоря о том, что у этих неведомых выживших могли уцелеть собственные командиры и воссоздавать они могли захотеть свои группы, а не восьмую. Нет уж, лучше пятым колесом в телегу, но зато в уцелевшую, не пережившую утрат команду. Такую, где и без них есть кому раздавать приказы — Вэнь Уци не знал, вернётся ли к нему когда-нибудь достаточно уверенности, чтобы принимать решения, которые опять окажутся ошибочными и приведут кого-то к смерти. Дремота накатывает тёмным прибоем, наконец-то накрывает с головой. Он открывает глаза ближе к рассвету, в благословенной тишине, которую нарушает только сонная перекличка птиц снаружи. Бледно-голубоватый свет пробивается в щель под дверью, тихо плещет река. Вэнь Уци лежит, стараясь не шевелиться. Хуа Цышу спит, наполовину навалившись на него, и его голова лежит у Вэнь Уци на плече: это глубокий, беспробудно-тяжёлый сон без сновидений, как бывает у изнурённых псов, стерегущих стада в высокогорье. Вэнь Уци некоторое время прислушивается к его дыханию, подтягивает повыше их единственное одеяло и снова закрывает глаза.