Часть 1

             Куча фишек громоздится у правой руки Гермионы после трёх раундов покера. Она никогда раньше не играла, но правила объяснили, и она оказалась настоящим талантом. Приятное чувство, учитывая, что игры — не её конёк. Конечно, она не без иронии замечает, что волшебнику пришлось объяснять ей, маглорождённой, правила магловской карточной игры, но до Хогвартса у неё не было особой нужды играть в карты. Неудивительно, что Кингсли и Билл знают правила лучше неё. Теперь играют только они трое. Флёр сбросила карты и вышла в уборную, бросив Биллу взгляд, который намекает, что они скоро уйдут. Гарри и Джинни уже уехали, им нужно забрать малыша Джеймса у Молли, пока не поздно, а Рон ушёл вскоре после, чтобы привести себя в порядок перед свиданием за выпивкой. Подозрения Гермионы подтверждаются, когда Флёр возвращается, а Билл сбрасывает карты. Они прощаются, оставляя её последней гостьей Кингсли.       — Пожалуй, мне тоже пора, пока я не злоупотребила твоим гостеприимством, — говорит она, неохотно, потому что ей нравится проводить время с Кингсли. Один из минусов ухода из Министерства ради открытия адвокатского бизнеса с Асторией и Падмой — то, что она больше не видит его так часто и не работает с ним над проектами. Конечно, именно поэтому ей и стоило уйти: нелепо быть влюблённой в своего босса, особенно когда он — Министр магии. Да и без того он на дюжину лет старше, а «Ведьмополитан» восемь лет подряд называет его самым завидным холостяком.       — Останься, — просто говорит он, притягивая карты через стол и тасуя их.       — Мне приятно твоё общество. Оно куда менее враждебное, чем в обычные дни.       — Я не враждебная! — Она хмурится.       — Я просто указывала на законы, которые нужно пересмотреть и изменить, потому что они несправедливы и полны предрассудков. Мои клиенты платят мне, чтобы я говорила за них, чтобы их услышали, и я отношусь к своей работе серьёзно. Кингсли опускает голову, но она всё равно замечает мелькнувшую на его губах ухмылку.       — Ты очень страстно относишься к своей работе, Гермиона. Это достойная черта. Ну, сыграем ещё раунд или хочешь повысить ставки?       — Повысить ставки? — Она настораживается, потому что Кингсли не зря был в Когтевране. Он слишком умён, а его хитрость заставляет думать, что Шляпа могла колебаться между Когтевраном и Слизерином. Она смотрит на его скромную кучку пластиковых фишек, затем на свою, куда более внушительную.       — Что ты имеешь в виду?       — Просто другая вариация игры, в которую мы играли, — Кингсли смотрит на неё с таким интенсивным взглядом, что отвести глаза почти невозможно.       — Скучно продолжать одно и то же без эскалации, не находишь? Думаю, мы достаточно времени потратили на изучение правил, на понимание, как всё работает, на проверку, есть ли интерес с обеих сторон. Годы, если быть точным.       — Я не понимаю, — неохотно признаёт она, ненавидя, что ему приходится объяснять.       — Годы? Я только сегодня научилась играть. Кингсли смеётся — глубокий, хриплый звук, который она хочется слышать чаще.       — Ты играешь в свою игру гораздо дольше, девочка, — сообщает он.       — Мне раздать?       — Погоди. Какие правила? — спрашивает Гермиона, всё ещё пытаясь понять, о чём он говорит. Если он упоминает годы, это точно не покер, но других игр она не знает.       — Поздно отступать. Я уже сдал карты, — Кингсли ухмыляется, глядя на свои карты.       — Единственное изменение в правилах — мы больше не используем фишки. Вместо них — одежда. Гермиона облизывает губы и ёрзает на стуле.       — Одежда?       — Маглы называют это стрип-покером. Добавляет игре новый элемент, не находишь? — Кингсли приподнимает бровь, и Гермиона медленно начинает понимать, что он имеет в виду под «эскалацией».Как глупо, что она так долго соображала. Ей всё-таки двадцать шесть, и она не застенчивая девственница, ничего не смыслящая в сексе. Но мысль, что Кингсли с ней флиртует, настолько неожиданна, что её нельзя винить за замешательство. Теперь, когда она поняла, в какую игру он играет, она станет достойным противником.       — Да, я определённо согласна.       — Я сбрасываю две, — говорит Кингсли, кладя две карты на стол и беря новые. Его взгляд изменился. С другими он был расслабленным, почти игривым. Теперь он серьёзен, сосредоточен, и она задаётся вопросом, так ли сильно он хочет, чтобы она разделась.       — Возьму одну, — отвечает она, зная, что у неё сильная рука.       — Будем делать ставки?       — Можно. Или играть по правилам, где проигравший просто снимает что-то из одежды. Что предпочитаешь? — Кингсли отрывается от карт и смотрит на неё. Ей бы хотелось, чтобы он оказался голым и, возможно, провёл ночь в её постели, если к тому всё идёт, но такого не поставишь.       — Снимать одежду логичнее, — решает она, понимая, что так игра затянется. Они открывают карты, и у неё самая сильная рука. Он закатывает глаза, когда она ухмыляется.       — Ладно, — он встаёт и снимает туфлю.      — Это не одежда, — говорит она, мило улыбаясь, когда он смотрит на неё.       — Пытаетесь нарушить правила, министр?       — Не задавайся, девочка. В следующий раз будешь ты, — предупреждает он, снимая вторую туфлю, а затем нарочито медленно стягивает носок. Обнажив ногу, он приподнимает бровь.       — Довольна?       — Очень, — Гермиона облизывает губы, тасует карты и сдаёт следующую руку.       Она проигрывает дважды подряд, и вскоре её носки оказываются на полу. Когда он проигрывает следующий раунд, его последний носок присоединяется к куче. Гермиона прикидывает, что на ней надето, и понимает, что следующий проигрыш потребует снять что-то посерьёзнее. К счастью, у неё на одну вещь больше, чем у него — он в рубашке, брюках и белье, а у неё ещё есть лифчик.Он выигрывает следующую руку и ухмыляется.       — Ты проиграла. Что снимаешь? — Он расстёгивает верхние пуговицы рубашки и откидывается назад, чтобы посмотреть, как она раздевается. Она замирает, не в силах отвести взгляд от тёмной кожи, которую он обнажил, пытаясь понять, это волосы на груди или просто тень от ткани. После недолгого раздумья она улыбается. Засовывает руку под рубашку, возится, расстёгивает и тянет, пока не вытаскивает лифчик через рукав. Сидеть напротив него без лифчика, который теперь валяется на полу, кажется дерзко. Соски затвердели, проступая через ткань рубашки при каждом движении, груди ноют, покалывают, и она знает — это от желания, чтобы его руки коснулись их.       Его глаза темнеют, когда он сдаёт следующую руку, и она замечает, как его взгляд несколько раз опускается к её груди. Гермиона прикусывает губу, двигаясь так, чтобы ещё больше привлечь его внимание к ней. То ли он отвлёкся, то ли у него плохая рука, но он проигрывает следующий раунд.       — Осталось недолго, девочка, — бормочет он, вставая и устраивая целое шоу из расстёгивания рубашки, медленно проводя пальцами по тёмной коже, которую обнажает, распахивая ткань. На его груди есть волосы, а соски — твёрдые бутоны, и она невольно касается языком нёба, потому что ей отчаянно хочется их лизнуть. Когда он садится, она сдаёт карты.       — Лучше сосредоточься, старичок. Следующими будут твои брюки, — уверенно заявляет она, бросая ему вызывающий взгляд и нарочно наклоняясь так, чтобы рубашка распахнулась, открывая вид на её грудь. Она слышит его резкий вдох и сжимает бёдра, чувствуя, как напряжение между ними взлетает на новый уровень. — Не думаю, девочка, — Кингсли откашлялся и берёт три карты. Когда они открываются, она проигрывает, и он самодовольно улыбается. — Что выбираешь? Рубашку или брюки?Гермиона встаёт и расстёгивает брюки. Вдохновившись его примером, она медленно стягивает их, двигаясь так, чтобы он не мог отвести взгляд от её груди. Слава Мерлину, что она надела эту рубашку. Ничего сексуального, но она свободная, удобная и так удачно распахивается, когда она слишком сильно наклоняется. Скинув брюки, она остаётся в рубашке и трусиках. — Сексуальные трусики ты там прятала, Гермиона, — Кингсли смотрит на неё так, что она чувствует себя добычей перед атакой. — Эта старенькая вещичка? — Она нарочно приподнимает рубашку, чтобы показать трусики, проводя пальцами по шёлку и кружеву под его взглядом. Палец скользит к промежности, и она не удивлена, обнаружив, что ткань влажная. — Сядь и играй в карты, девочка, — Кингсли почти рычит, и она ухмыляется, садясь и зная, что задела его. Неудивительно, что он проигрывает следующий раунд, не вытянув ничего лучше одной карты для жалкой руки. — Снимай, старичок, — Гермиона наклоняется вперёд и жадно смотрит, прикусывая щёку изнутри, чтобы не застонать, когда он стягивает брюки, открывая мускулистые ноги, которые, она уверена, невероятно сильные. Она оглядывает его — тело закалённого аврора, совершенно не вяжущееся с министром, который проводит дни в собраниях и с бумагами. Он чертовски великолепен, и, судя по самодовольной улыбке, он это знает. — Хочешь, чтобы я повернулся? — Он ухмыляется и делает это, не дожидаясь ответа, демонстрируя мускулистую спину, широкие плечи и зад, с которого, кажется, можно запустить кнат. Когда он поворачивается обратно, она опускает взгляд к его паху и не может сдержать стон. Огромный бугор натягивает ткань его белья, и она сжимает бёдра, не отрывая глаз.       — Если будешь так на меня смотреть, девочка, я не отвечаю за свои действия, — предупреждает он.       Гермиона знает, что её лицо пылает, даже без зеркала. Щёки горят, соски так затвердели, что, кажется, вот-вот проткнут ткань рубашки. Трусики влажные и становятся всё мокрее, пока она смотрит на него. Она проводит пальцами по волосам и кивает на карты.       — Твой ход. Кингсли садится, но они не отрывают глаз друг от друга. Им уже почти всё равно, кто проиграет, — они на грани и вот-вот сорвутся. Увидев проигрышную руку перед собой, она сглатывает и смотрит на него, потянувшись к подолу рубашки.       — Нет, — говорит он, качая головой и встает. Тремя быстрыми шагами он оказывается рядом, его руки накрывают её.       — Позволь мне.       — Кингсли… ты уверен? — спрашивает она, желая убедиться, что они оба понимают, к чему всё идёт.       — Я не занимаюсь сексом на одну ночь.       — Я тоже, — замечает он, поглаживая большим пальцем тыльную сторону её руки.       — И не сторонник случайных связей.       — Согласна, — она смотрит на их руки и улыбается.       — Ну, так ты снимешь с меня рубашку или будешь стоять так всю ночь, старик?       — У тебя слишком много дерзости, девочка, — он стягивает её рубашку через голову, бросая в кучу одежды рядом. Теперь они оба в одном белье, и она не знает, что делать дальше. Он наклоняется и целует её в лоб — лёгкое касание губ к её горячей коже.       — Твой ход.       Она моргает, наблюдая, как он садится, явно настолько возбуждённый, что бельё едва его сдерживает, но он хочет сыграть ещё раунд.       — Ты придурок, — бормочет она, садясь и беря карты. Он лишь хмыкает, игнорируя её, и смотрит на свою руку.       — Хочу повысить ставку, — решает он.       — Трусики и твой рот на моём члене, если я выиграю.       — Серьёзно? — Она вскидывает бровь, глядя на свою сильную руку.       — Ладно. Бельё и твой рот на моей киске, когда я выиграю.       — Когда? — Он фыркает.       — Самоуверенная, да, девочка?       — Посмотрим, как ты будешь ухмыляться, когда я оседлаю твой язык, старик, — они открывают карты одновременно, и она ухмыляется, видя, что победила.       — Похоже, новичкам везёт, а? Кингсли закатывает глаза, встаёт и стягивает бельё. Он чертовски огромен по сравнению с большинством мужчин, с которыми она спала, но примерно как Рон, её первый. Она ёрзает на стуле, когда новая волна возбуждения захлёстывает её — скоро этот восхитительный член окажется внутри, и она не может ждать.       — Ты сексуально смотришься на коленях, Кингсли, — говорит она, любуясь грацией, с которой он опускается перед ней. Он хмыкает, касаясь губами её бедра, но молчит, прокладывая поцелуями путь выше. Гермиона выгибается на стуле, когда он тянет её трусики, позволяя снять их, теперь, когда игра окончена, и она — победительница. Его язык так чертовски хорош на её клиторе, и она откидывается в кресле, чтобы дать ему лучший доступ. Он сосредоточен на задаче с той же интенсивностью, что и всегда, и вскоре она прикусывает губу, постанывая, пока он ласкает её киску и трахает языком. Его руки сжимают её ягодицы, приподнимая, чтобы лизать удобнее, и она хнычет, не в силах прижаться ближе за нужным трением. Наконец, он начинает посасывать клитор, проскальзывая двумя длинными толстыми пальцами внутрь, загибая и покручивая их, пока она качает бёдрами.       Когда она кончает, её сотрясает дрожь, и она сжимается вокруг трёх пальцев, которые теперь внутри её киски. Она всё ещё дрожит, когда он вынимает пальцы и сжимает её ягодицы, влажность трётся о кожу, пока он встаёт, поднимая её из кресла и прижимая к стене. Он входит в неё, растягивая ещё сильнее, чем его пальцы, и они целуются, пока он трахает её, языки движутся в ритме его толчков. Она даже не успевает отойти от оргазма, как его пальцы и член уже доводят её до нового.Он так хорош, лучше, чем она могла вообразить, и она теряется в ощущениях и эмоциях, пока они занимаются сексом. Гораздо позже, после ещё одного раза в душе и ленивого исследования друг друга, она наконец может думать. Она прижимается к нему, лёжа на боку, он обнимает её сзади, его сильные руки обхватывают её. Он спит, издавая тихие звуки, крепко держа её. Гермиона улыбается и закрывает глаза. Утро будет для размышлений. А сейчас она хочет спать и наслаждаться тем, как он крепко её обнимает.       Конец