в последний раз

      Рука Анаксагора до непривычного тёплая; Аглая от тепла чужого тела отвыкла — у швей тела холодные, металлические и неживые. Швеи ведут её в танце плавно, нежно — так, как она хочет, требует; Анаксагор равнодушно давит ей на ногу своим ботинком и лишь фыркает — «сама виновата, что не смотрит куда идёт».       Аглая к танцам равнодушна: умеет, но без излишек, танцует, но при поводе — сжимает пальцы на плечах швей и задаёт темп сама; Аглая к танцам равнодушна, но когда ей приходится свою руку вложить в руку Анаксагора — она только вздыхает и осознанно слишком сильно сжимает пальцы на ткани его пиджака.       Анаксагор не отдёргивает руку — только усмехается — криво, почти незаметно, — и ведёт дальше, как будто ничего не происходит. Лишь звук шагов, шорох ткани, глухая музыка и тихий шёпот с разных сторон — будто зал сам дышит, втягивает воздух, взвешивает каждое движение, говорит — «они здесь, сейчас, и они держатся за руки». Аглая чувствует, как по его запястью — прямо под её пальцами, — пульсирует раздражение, но оно, как и всё в нём, под контролем.       По крайней мере, сейчас.       — Ты хочешь командовать, — говорит он, не глядя. — Но ты ведь не управляешь ими — ты просто прячешься за их точность.       Они — швеи, инструмент в умелых руках.       Аглая моргает медленно, будто стирая с глаз его слова.       — Я не командую. Я — ставлю музыку.       Швеи, как по команде, сближаются, образуя кольцо. Их шаги вымерены, синхронны, шелест подолов напоминает шелест сухих страниц. Они движутся по траекториям, которые никто не начертал, но они всё равно знают — будто сами стали частью механизма. А между ними — Анаксагор. Живой, тёплый, настоящий и до противного неправильный. Всё портит своим дыханием. Он не вписывается. Он мешает.       Но Аглая продолжает танец. Делает наклон назад, прогибается в пояснице, знает — удержит. Из вредности удержит. Не даст ей упасть. Не сейчас. Не с ним. Не так очевидно.       — Но музыку ведь кто-то должен выключить, — добавляет Анаксагор, и правда её придерживает. Пальцы его цепкие, горячие, — слишком живые.       И в этот момент Аглая вдруг понимает: он не танцует с ней — нет, совсем нет. Он проверяет, насколько её хватит.       И к его несчастью, она может вытерпеть многое.       Такт сплетается с дыханием — не её, его. У неё дыхание ровное, отмеренное, чужое. Всё в ней давно стало отточенным до мелочей — жесты, взгляды, даже тишина. Фальшь, отрепетированная до совершенства. Но у него — сбивается. Почти незаметно. Только в поворотах. Только в ускорении.       Швеи следуют за ней, точно, как часы. Их движения безликие, но изящные — острые силуэты в зеркальных стенах, словно нарисованные мелом по чёрному стеклу. Платья звенят в воздухе, как языки колоколов, — ни один не фальшивит.       Лампы над головой пульсируют жёлтым, и каждая вспышка вырезает из вечера кадр — её локон в воздухе, его рука на её талии, изгиб шеи, белое мерцание зубов в усмешке. Музыка звучит глухо, как будто играет не из динамиков, а из самой архитектуры зала, из пола, из стен. Танец — не бал. Уже нет. Это — обряд. Повторение. И никто не помнит, с чего он начался.       — Проверяешь? — спрашивает она, наклоняясь ближе, как будто для поворота. От неё пахнет усталостью и чем-то сладким.       — Я думаю, ты хочешь, чтобы тебя проверяли, — отвечает он, и рука его вдруг сжимается чуть сильнее, чем надо.       Поворот — резкий. Подол её платья описывает полукруг, почти касаясь стоящих по краям швей. Те не шелохнутся. Танцуют с закрытыми глазами. И всё равно — видят.       Аглая переступает через страх — не тот, что цепенеет, а тот, что шепчет: «оступись, глупая, не стоит твой путь таких жертв».       Она не оступается. Она — скользит.       — Если ты выключишь музыку, — говорит она медленно, плавно, растягивая слова, — кто заглушит швей? Они не умеют останавливаться.       Он улыбается. Улыбка — зубастая, чужая, как у хищника в углу освещённого зала, готового ждать, часами, веками, лишь бы поймать момент.       — Тогда, наверное, нам придётся танцевать до самого конца.       И зал — огромный, зеркальный, затянутый золотыми тенями, пахнущий воском, тканью, чуть — кровью, — будто сжимается. Потолок кажется выше, чем прежде, и одновременно — давит. Швеи приближаются. Круг сужается. Ритм ускоряется. Каблуки отбивают сложный, почти древний узор по полу — как будто само время встало на цыпочки, закольцевалось и просит: ещё, ещё, ещё — быстрее, громче, чувственней.       Аглая не отвечает. Просто сжимает пальцы крепче. Пиджак у него из плотной ткани, но под ним — жилое. Уязвимое. Живое. Теплое.       И танец — уже не игра.       Теперь это — сцена. Ставка. Сила. Испытание.       А может, и её последняя музыка — её смерть в золоте, где каждый светильник — свеча, каждая тень — занавес, а каждый шаг — последний.       И если её испытание, её кара и отчаяние — желать его тепла так слепо и бездумно, — то умереть на следующем повороте кажется правильным.       Мир меркнет всего на мгновение — лопается одна из сотни золотых нитей.       Пальцы Аглаи снова на его пиджаке, сжимаются сильно — почти бездумно, отчаянно. Швея ведёт счёт правильно, так, как нужно, как требуется.       Золото больше не льётся из окон, из ламп, из теней. Звучат последние ноты — конец; Аглая вежливо кланиется, её юбка касается пола.       Музыки больше нет.       И Анаксагора тоже.