***

…Когда тысячи убивают одного, то, значит, победил этот один… — Л. Андреев, «Рассказ о семи повешенных» Он оглянулся — и замер от охватившего его ужаса. На центральной площади был воздвигнут деревянный помост, возвышавшийся над толпой зрителей, жаждущих кровавого зрелища. Празднично нарядившиеся горожане создавали непрерывный гул; выпучив глаза, они с животным интересом уставились на место предстоящей казни. Ещё несколько дней назад Альба предавался вольной разбойничьей жизни и даже не отсчитывал отведённые ему дни. Бродягам это ни к чему: их век может оборваться в любой момент. Потому как существование их ни от кого и ни от чего не зависит, то и не может быть предопределено. Альба ел, когда ему попадалась еда, спал, когда находил постель, и даже не помышлял о другой жизни, ничего о ней не зная и не желая знать. Засыпая на рассвете, он видел счастливые дни, проведённые на переполненных улицах Парижа. Альбе снилось утреннее солнце, запах свежей выпечки и лай бродячих собак, которые всегда сопровождали его. Он перестал ощущать затхлый запах тюремных камер, и в их стенах осталось лишь тело — бездыханная оболочка, покинутая душой. Не ведая, что удавка уже приготовлена для его шеи и только и ждёт того, чтобы затянуться смертельной хваткой, пленник уснул, изнурённый многочасовыми пытками и допросами. Говорят, что только человек может создать нечто настолько беспощадное, как «испанский сапог», «кровавый орёл» или «железная дева». Опасаясь, что на пути может встретиться кто-то во сто крат более опасный, непобедимый, люди превратились в гораздо больших тиранов, чем те, от кого сами пытались защититься. Тревожный сон отгородил Альбу от всего мира, угрожающего ему, окутал одеялом приятных воспоминаний, давая насладиться последними минутами тишины и спокойствия перед бурей. Что чувствует человек, обречённый на казнь? А воин, ещё только увидевший, что лишился конечностей на поле брани? Смертельно больной, встречающий рассвет последней в жизни весны? Они живы только фактически: на самом деле, каждый из них знает, что уже мёртв. Тюремщик грубо растормошил пленника за плечо, заставляя очнуться от забвения. «Не буди приговорённого к смерти» — это правило знает каждый служащий в задворках темниц. Из раза в раз они кропотливо выбирают того, кто возьмёт на себя эту ношу: посмотреть в глаза человеку, которого ты разбудил только для того, чтобы он тотчас заснул вечным сном. Как ответить на его молящий и испуганный, потускневший взгляд? Альба стоял на мостовой, будто его ноги одеревенели, и с леденящим страхом смотрел на петлю, покачивавшуюся на ветру. Подумать только: вокруг сотни людей, и только его вот-вот подвесят за шею, чтобы надругаться над уродливым трупом до тех пор, пока он не начнёт гнить. Тюремщики выволокли Альбу на помост, пока народ остервенело поносил его за медлительность. Осуждённый едва шевелил ногами, хотя в нём не осталось и толики сопротивления: просто дух уже практически распрощался с его оболочкой. Со стороны могло показаться, что на помосте, безумно хлопая глазами-пуговицами, стояла тряпичная кукла, выпотрошенная и разорванная неаккуратным ребёнком. Но таковым Альба был до того, как попасть в затворки темницы. Душа не умеет смиряться: она свернулась в клубок, погрузившись в воспоминания о насыщенном прошлом свободолюбивого юноши. Сопротивляясь окружавшей жестокости, бессмертный дух смог не погрязнуть в унынии. Альба, истощённый и омертвевший внешне, сохранил горящий взгляд, помнящий все похождения его распутной бродячей жизни. Если бы не благословенные сны, оберегавшие его на рассвете, он вряд ли бы пережил эту последнюю ночь перед казнью. Когда верёвка затянулась, едва ли можно было расслышать предсмертный хрип. Казалось, петля очень удобно устроилась на прозрачной шее, будто бы наконец-то нашла своё место. Из передних рядов толпы выбрались две девчушки в цветочных хлопковых платьях: эти сестры стремглав побежали прочь от помоста. Старшая — высокая и худосочная, в чистой косынке, причёсанная, и младшая — чуть ниже, по-детски неуклюжая и торопливая, крепко держались за руки, отвернувшись от места казни. Они направлялись в город, спеша, по-видимому, к поджидавшей их матери. — Люси, разыщешь для меня несколько берёзовых веточек и бечёвку? — старшая обратилась к сестре. — Для чего же? — между делом уточнила она, начиная жевать выуженный из подола засохший пряник. — Как же для чего? После обеда матушка позволит нам поиграть на сеновале. Я хочу смастерить виселицу и разыграть казнь для моих кукол. Повесим их так же, как только что повесили этого несчастного господина. Люси лишь пожала плечами и согласно кивнула под требовательным взглядом сестры. Пухлые щёки недовольно надулись: всё-таки жаль, что пряник засох. Свежие и только что приготовленные, они так ароматно пахнут и на вкус гораздо приятнее.