^._.^

God knows it's not easy Taking on the shape of someone else's pain God now you can see me I'm naked and I'm not afraid My body's sacred and I'm not Этот день испытывает Моан на прочность. Всех испытывает, если быть честным, не то чтобы она была из тех, кто будет думать,что ей особенно плохо. Просто делай свою работу и возможно где-то там воздастся. Можно спросить Уитакера, тот только и рад проповедовать, вот что бывает, когда получаешь степень по теологии. Но здесь она впервые была согласна с доктором Робинавитчем, в такие дни как этот, Бог – последние, что приходит тебе на ум, для какого-то это парадоксально, для них это зовется буднями. Делай свою работу. Ты не особенный. Они должны быть командой, не так ли? Но Робби сегодня рвет и мечет и Моан не повезло попасть под горячую руку. Один - два раза – совпадение, три, когда Робби нависает над ней, выплевывая слова негодования – становится закономерностью. Системы штрафов и наказаний не существует, они же не какое-то кафе с кофе навынос. Но когда твой главный наставник Робби, получить дополнительные часы отработки, переходящие в ночную смену не составит труда. Ошиблась? Отрабатывай. Моан совершает обход, сегодня вечером тихо, но никто не посмеет озвучить это вслух – плохая примета, как для актера уронить сценарий на сцене во время репетиции, как сейчас, когда ей наконец-то удается присесть и стянуть латексные перчатки, что давно стали второй кожей, попробовать вдохнуть побольше воздуха, чтобы сразу поперхнуться из-за крика в коридоре. Чужая кровь пахнет металлом и густо пачкает защитную накидку, датчики пищат не так упорядоченно, как хотелось бы и белый больничный свет бьет по глазам – светочувствительность, как следствие переутомления, пошел ты Робби, спасибо за лишние три часа в Яме. Чужие голоса отдаются в голове, словно она слушает море через ракушку, редкие возгласы чаек – дом, она скучала по дому, сознание выбрасывало безопасные и привычные образы из прошлого, чтобы спасти хотя бы часть ее, оторвать от череды безнадежных случаев, отвлечь от боли в пояснице, почти десять часов без перерыва и когда рука готова дрогнуть так и не закончив с отвратительной раной, кто-то крепко берет ее за плечо. – Ты молодец, вот так. – Голос шуршит, перекрывает морской шум в ушах, возвращает в реальность и Моан вспоминает, что нужно моргать, что нужно дышать. Мужчина продолжает нашептывать инструкции, такого покровительства не было со времен медицинской школы. В Яме требовали чаще, чем объясняли. Это и есть реальная жизнь. Просто делай свою работу, ты не особенный. Пациента увозят на каталке и в операционной становится оглушающе, давяще тихо, остальные врачи и интерны разбежались, оставив их наедине, насколько это вообще возможно в вечно переполненной Яме. Моан медленно избавляется от грязной защитной формы, сбрасывая ее в контейнер. Джек просто смотрит, излюбленная манера – наблюдать, в отличие от других он выбирал слова. Но сегодня все шло не так. – Ты не в порядке. – Не вопрос, не заботливое наблюдение – констатация факта. – Замечание на миллион долларов. – Не шутка – попытка съязвить, защититься. Они играют в эту игру давно. Хорошая партия в шахматы или искусный танец. Никто до конца не понял правил. Но Джек делает несколько шагов вперед, чтобы осторожно взять ее подбородок, приподнять, отследить внимательным взглядом, как стресс отпечатался темными пятнами под глазами, как высохли губы. Это можно считать за ход. Большой палец нежно скользит по щеке. Это можно считать за осечку. – Почему ты еще тут? Сейчас пересменка. Моан закрывает глаза. Это можно считать за капитуляцию. – Робби и мое клеймо “медлительности и неэффективности” . Джек хмурится, убирает руку, но по прежнему стоит близко, достаточно, чтобы вспомнить знакомый аромат его духов – морской бриз и цитрусовая нотка, слишком похоже на дом, на детство, на горячую - горячую гальку под ногами, ее смуглая кожа впитала в себя так много солнца, что казалось, это единственное, что держит ее от разлома. Это и рука Аббота, что снова оказывается на ее плече. – Это бред и ты это прекрасно знаешь. Ты лучший резидент тут, спроси любого, спроси тех, кому ты спасла жизнь. Робби просто…ты напоминаешь ему его самого в молодые годы, такого же яркого, верящего в лучшее, заботливого. Он знает как больно падать, пытается не дать тебе оторваться слишком высоко. Его пальцы чертят маленькие круги через тонкую ткань темно-синей формы. Тепло. – А кого напоминаю вам я? Моан заглядывает ему в глаза, холодной оттенок голубого, переходящий в серый, так хорошо смотрящийся с его седыми волосами, хотелось протянуть руку и взъерошить короткие пряди, предложить каплю комфорта в ответ, заверить, что эта игра происходит по-настоящему, что это не призрак чувств, что это здесь и это реально. Но Джек бормочет слова извинения и уходит, возвращаясь к работе. Это был неправильный ход. Когда дела идут плохо сделать хуже почти невозможно, ты привыкаешь к боли, так, что на вопрос: “сколько по шкале от 0 до 10” всегда отвечаешь стабильные три и не выше. Джек видел слишком много, больше, чем стоит видеть одному человеку на своем коротком веку. Безразличие как защитный механизм, рационализация и движение вперед, основанное не на вере в лучшее, а на знании, что он сможет пережить еще один день. Прожить. Близость смерти либо сводит с ума либо вырабатывает иммунитет. Джек не надумывал себе лишних установок, держался подальше от чрезмерной саморефлексии. В мире было достаточно красивых вещей, ради которых не стоило застревать, черстветь и закрываться. Самира Моан попала в механизм его жизни как правильная деталь, не как недостающая, слава богу, за свои почти сорок лет жизни Джек обрел целостность и вера во “вторую половинку” прошла вместе с пубертатом. Как правильная деталь, что не нарушает механизм, просто присутствует в нем, не меняя порядок вещей. Джек был за это благодарен. Риски? Риски делали игру интереснее. Разница в возрасте и нарушение субординации – скорее забавляли его, чем беспокоили. Тихие, шутливые перепалки помогали переживать пятнадцати часовые смены, смерти, изнеможение и боль. После стольких лет скитания в худших уголках планеты Джек Аббот научился принимать от людей хорошее иначе просто ничего бы больше не имело смысла. В тишине одной из лаундж зон Ямы Моан впервые за день позволяет устало спрятать лицо в руках, кудрявые пряди падают вперед, прилипают к щекам и к тонким запястьям. Не получалось заплакать, издать хоть какой-то звук, хотя бы усталый стон или всхлип, ругательство себе под нос. Стерильная больничная тишина. Поэтому внезапный смешок заставляет дернуться. – Если это прятки, то я выиграл. Маленький диванчик прогибается под весом мужчины. Теперь они почти сравняли счеты в уровне усталости. Джек со вздохом откидывается назад, вытягивает ноги вперед. Моан бросает взгляд на этот его жест, но решает промолчать. Они сидят в тишине. Не переходят к обсуждению случаев как обычно, не делятся последними новостями, не говорят о драмах среди медсестер. Все сегодня шло не так. – Не знаю, говорил ли я, но ты для меня особенный резидент, доктор Моан. Особенный. Этого достаточно, чтобы горячее волнение прошло по всему телу. – Я знаю, я тоже очень ценю нашу хорошую дружбу. – Голос звучит слишком ровно, чтобы казаться естественным. Черт возьми, это проигрышная игра. – Да ладно тебе. – Джек улыбается. Оказывается слишком близко, смотрит так внимательно, что Самира думает, что он видит что-то внутри, слышит весь ее тревожный мысленный монолог, это выше ее сил повернуть голову навстречу, они так и замерли на этой периферии. Это можно считать попыткой отступления. Джек осторожно проводит пальцем от ее плеча, по руке вверх и вниз. – Только скажи и я уйду. Это можно считать обманным маневром. Джек знал, о чем она думает – о протоколе, о том насколько это непрофессионально, но он давно научился не следовать авторитетам. Он не спрашивает разрешения, но и не давит, равноправная игра во всем. Как по джентельменски. Это выходит неловко, это происходит неизбежно, так ломаются стены, какие-то бывшие очерченные границы, они подумают о них потом. Он касается ее губ осторожно, ничего не хочет сломать, не хочет спешить. Маленький-маленький шаг вперед. Моан обнимает его, странное желание спрятать, не присвоить, а дать хотя бы краткую передышку во всем этом безумии, подарить успокоение в своих руках. Джек закрывает глаза. – Нам нужно идти. – Шепчет в ее плечо. – Сейчас. Еще немного.