***

…Кто волей слаб, страдает больше всех… У. Шекспир, «Гамлет» Артур Спичкин, порядочный гражданин в возрасте тридцати трёх лет, проживал на Камергерском переулке и, вопреки своей фамилии, жечь спички совсем не любил. Ему никогда не нравился их острый и резкий запах, витавший в воздухе после чирканья о коробок. Артур вообще не любил ничего спонтанного и неожиданного — словом, всего, что могло бы хоть в какой-нибудь мере потрясти его тихий, устоявшийся мирок. Спичкин был женат, однако это обстоятельство представлялось ему довольно-таки незаметным и незначительным. Домой он возвращался очень поздно, а уходил рано, и замечал свою скромную любящую жену исключительно из-за вкусных ужинов и завтраков. Можно было подумать, что, не окажись перед ним однажды ароматной тарелки со свежеприготовленным блюдом, он бы по-настоящему испугался своего одиночества. Однако до сей поры такого никогда не случалось, и Спичкин самоотверженно любил свою Лиличку, так трепетно и безмолвно ухаживающую за ним. По утрам они практически не виделись и не ощущали присутствия друг друга; вечером же после совместного ужина отправлялись в гостиную, что немного почитать в тишине или мельком убраться. Они мало разговаривали — вернее будет сказать, не разговаривали вообще, за исключением редких, ничего не значащих диалогов: — А правда ли, Артур, что вот этот вот горшочек с гортензией лучше всего смотрится в центре подоконника, а? — Пожалуй, что лучше в центре. И Лиличка со спокойной душой ставила глиняный горшочек на нужное место. Дома у них вообще царил вечный порядок: высокие шифоньеры заполнились. бесчисленными томиками, выстроенными по цвету и толщине корешков; вычищенный пушистый ковёр покрывал каждый дюйм скрипучего пола; на потолке тихонечко покачивалась антикварная люстра. Лиличка, как хозяйка этого уединённого храма, добросовестно поддерживала в нём неизменный порядок. Но Спичкину он был вовсе ни к чему: он замечал разве что вкусный ужин и заправленную кровать с холодной подушкой. В остальном дом практически не интересовал его — всё существо Артура было отдано месту, где он работал не только физически, телом, но ментально, всей своей неизмеримой душой. Театр был не то что домом — скорее, молитвенным пристанищем, куда Спичкин приходил на не на работу, чтобы отрепетировать или исполнить роль, а по велению собственной души. Оказавшись в стенах этой необычайно ценной, по-матерински любимой им alma-mater, он наконец-то начинал ощущать себя человеком. Роли даны ему были совершенно разные: сегодня он ласковый и по-ребячески нежный Гаев, а завтра — сердитый и недовольный Вакх; в один день он перевоплощается в озорного, хитроумного оруженосца Санчо Панса, а в другой — играет молчаливого палача в мещанской драме. — Вам бы, Артур Яковлевич, роль покрупнее и посолиднее подобрать, — серьёзно хмуря высокий лоб, говорил худрук театра. — А то вы всё в тени, так сказать, отсиживаетесь. Спичкин согласно кивал, низко опуская голову, так, что подбородок упирался в грудь, но в душе никогда не понимал: как любая роль, даже самая крохотная, может быть «не солидной». Сколько бы он ни трудился над воплощением образа, он никогда не осознавал его как недостойный внимания или несерьёзный. Каждая роль представлялась возможностью заглянуть в душу другого человека, а, как известно, душа априори не может быть пустой или неинтересной. Каждый внутренний мир наполнял Спичкина новой волной глубинных мыслей, скрытых ощущений и отдалённых приятных воспоминаний. У каждого человека, даже если он не главный герой своего романа, есть, что рассказать этому миру. Но до чего же было удивление несчастного Артура, когда в премьерном списке артистов он разглядел свою фамилию напротив роли Гамлета. Очень чудно смотрелось это громкое и величественной имя напротив скромного и почти смешного — Спичкин. Гамлет — Спичкин. Артур пребывал в трепетном волнении перед тем, как приступать к репетициям. — Вы уж постарайтесь, голубчик, — уже ласково говорил худрук. — Вам дали очень большую роль. Спичкин засел за текст. Чем дальше он углублялся, тем больше бесконечных коридоров души ему удавалось постичь. Ни за что он не был достоин смиряться под ударами судьбы, терпя «сердечные муки и тысячи лишений», как говорил его герой. Спичкину не было знакомо «бесплодие умственного тупика», он с отчаянной решимостью постигал всю не соизмеримую с собственной сущность датского принца. В жизни он продолжал неспешно завтракать, сухими губами целовать жену на прощание и приходить в репетиционный зал в сопровождении первых лучей солнца. Но в образе Гамлета он перевоплощался: в один миг его разум занимали мысли о всеобщей справедливости и заслуженном возмездии, а также тревога за Датское королевство. Спичкин был готов притворяться безумцем, выставлять тебя посмешищем, но не сходить с намеченного пути. В душе его рождался Гамлет — честный, безрассудно-отважный и принципиальный. Ни злость короля, ни убийство Полония не оставляли равнодушным Гамлета-Спичкина, и он воинственно взбирался на вершины своего театрального пути. — Молодец, брат, — как-то совершенно по-доброму, одобрительно похвалил его худрук. — Не верил я, да вышло из тебя нечто такое… нечто… Что именно вышло, он толком не сказал — но Спичкину это было и ни к чему. В тот день в качестве награды он получил серебряный старинный портсигар с причудливой гравировкой на крышке. Там, за тонким стеклом, блестела и искрилась фигура Гамлета с черепом Йорика в руках. Редкая вещица ручной работы, по-видимому, была дорога и худруку, но он всё же расщедрился и не пожалел принести её в дар. Однако для самого Спичкина почти ничего не поменялось, кроме того, что во внутреннем кармане великоватого пиджака он всегда носил драгоценный портсигар, в душе гордясь доверенной ему ценностью. Лишь однажды он заметил, что Лиличка уж больно долго вертится у подоконника, переставляя совершенно одинаковые горшки с цветами в полной вечерней тишине. — Сходили бы с тобой погулять, Лиличка, — предложил Спичкин. — Оставь свои цветочки, отправимся на улицу, погода сегодня чудесная, или почитаем с тобою вместе. Лицо жены, белое и совершенно пустое, чуточку испуганное, лишь на мгновение выразило удивление, но в ту же минуту снова стало нечитаемым. — Нет уж, нечего тут бередить, — она смиренно покачало головой, снова отворачиваясь к подоконнику. — Ты делай, как знаешь, а я уж тут останусь, дел-то невпроворот. Как бы чего не вышло. И в этот момент Гамлет-Спичкин, который давно уже позабыл бояться, как бы чего не вышло, подумал: «авось что-нибудь всё-таки да выйдет». В вечер перед премьерой Спичкин особенно долго репетировал: основной состав труппы уже разошёлся по домам, и только Лаэрт и Гильденстерн ещё оставались с ним. — Артур Яковлевич, вы, верно, перетруждаетесь, — заботливо улыбаясь, сказал Гильденстерн. — Отправляйтесь отдыхать, а завтра — с новыми силами. Идёт? Нехотя Спичкин всё же принялся собираться, однако спешить ему всё равно не хотелось: было жаль оставлять в театре прекрасный мир Гамлета. Когда Артур вышел на улицу, над его головой уже разверзлось огромное звёздное небо. Прохладный ночной воздух коварно забирался за воротник, где-то слышался отдалённый звук двигателя, тусклым жёлтым светом горел фонарь. Внезапно Спичкин подумал: ведь Гамлет точно так же мог стоять во дворе в звёздную ночь и любоваться той же самой яркой звездой. И в этот момент слились в его душе два разных человека — Артур Спичкин и Гамлет, принц датский. — Эй, слюнявый, — Спичкин не сразу понял, что зовут именно его. — Да, я к тебе обращаюсь. Чего это ты тут застрял в такой час? Небольшая кучка уличных хулиганов, зависающих в подворотнях по ночам, заинтересовалась одиноким артистом. Поначалу он не хотел отвечать, но, видя, что внимание к его личности только растёт, просто ответил: — Я, господа, спешу. Прошу меня извинить. — Эге-ге, куда это ты так торопишься, дядя? — верзила подошёл ближе, оглядывая Спичкина с ног до головы. — Выворачивай карманы, а не то ещё долго не вернёшься домой. У Спичкина ёкнуло сердце, когда он вспомнил, что у самого сердца бережно хранит подаренный ему портсигар со сценой из «Гамлета». Артур постарался не подавать виду и не обличать страх, однако лицо его, то ли от ночного света, то ли от чего-то ещё сделалось абсолютно белым. — Пустите, господа, — тихо уговаривал он. — Вы меня пугаете. Но верзила и слышать не хотел. Взяв за шкирку несчастного артиста, он своей медвежьей рукой потряс его за шиворот, как копилку с деньгами, будто старался вытряхнуть из неё все монеты. Быстро ощупав верхнюю одежду, разбойник, к нескрываемому ужасу Спичкина, наткнулся на что-то металлическое и тяжёлое во внутреннем кармане. — Экая вещица! — верзила цокнул зубами, хищно глядя на свою добычу. А маленький Спичкин, испуганно сжавшись, не мог отвести взгляда от драгоценного подарка в чужих руках. С таким трепетом он смотрел на дорогой портсигар и на чудесную гравюру с Гамлетом, которые были у него так жестоко отобраны. Что-то встрепенулись в его сердце — живое, смелое и до невыразимости отчаянное, будто живший в задворках души датский принц величественно прогнал Спичкина и без сомнений занял его место. До этого они делили душу этого человека практически поровну, а теперь Артур был загнан в тёмный подвал, пока Гамлет распоряжался всеми делами. — Оставь, разбойник, это не твоя драгоценность! — Спичкин яростно бросился на громилу перед ним, вцепившись в серебристый портсигар. Лицо его было ослеплено неистовой злобой, хватка крепка. Спичкин изо всех сил тянул драгоценную вещь на себя, не желая её выпускать. И откуда в его слабом, тщедушном теле родилась такая нерушимая сила, о которой сам Артур никогда и не подозревал? Спичкин некоторое время боролся. Но силы были неравны: в ночной тишине раздался глухой стук, за которым последовал ещё один, более тихий, словно что-то мягкое разом опустилось на землю. И снова зашумели в далеко двигатели, и лунный свет разлился по ночным тротуарам. В то утро Лиличка сидела на кровати, ровно, точно штык проглотила: сегодня она не сомкнула глаз. На столе томился остывший с вечера ужин, который так и не был никем съеден. Квартирка, такая же тихая и недвижимая, теперь была по-настоящему пуста и одинока. Лишь к десяти часам утра было обнаружено тело маленького Спичкина; портсигара в его пиджаке, конечно же, не искали и искать не собирались. Премьеру пришлось отложить, и только верный Гильденстерн с сожалением сказал: — Ах, какой порядочный и тихий был этот человек! Ночной разбойник был пойман дежурным полиции несколькими неделями позже, однако на свободу вышел ещё быстрее: веских доказательств его вины так и не нашлось ввиду отсутствия очевидцев. Ещё и Лиличка на допросе безжизненно качала головой на вопросы следователя и то и дело повторяла: — Не знаю, не ведаю, вы уж простите, но я тут бесполезна. Через несколько месяцев премьера «Гамлета» состоялась, но особого восхищения и одобрения со стороны публики всё же не вызвала. Спектакль оставили в репертуаре и прогоняли его перед полупустым залом каждые десять-двенадцать недель. Лиличка сначала жила в квартире одна, а спустя восемь месяцев незаметно скончалась: она проснулась, приготовила, как обычно, яичницу с сыром и помидорами, позавтракала, умылась и сделала все ванные процедуры, полила все цветы в горшочках и, решив присесть на диван, тихо заснула вечным сном. Уход её был практически никем не отмечен, и даже в театре о случившемся узнали не все артисты, имевшие сношение со Спичкиным. Вскоре из пустой квартиры вынесли практически все её небогатые пожитки; оставили только увядшие гортензии на подоконнике, потому что хозяина на них не нашлось. Так и скончался, без меча и яда, по стечению многих внезапных обстоятельств, маленький Гамлет, ещё, может быть, в полной мере не осуществив свою заветную месть.