Глава 33 Шаг на встречу врагу

      В ординаторской царила тишина, которую нарушали лишь приглушенные звуки внутренних процессов — едва слышный стук крови в висках. Дениз стояла у раковины, методично вытирая руки бумажным полотенцем, когда за её спиной дверь слегка скрипнула, почти неслышно. Она не обернулась — не из страха, но из усталости. Здесь просто привыкали. Не боялись — а притуплялись.       — Дениз. Знакомый голос. Но сейчас он звучал иначе: хрипловато, низко, с болезненной надломленностью. Она повернулась и увидела Сердара в полумраке. Его плечи безжизненно опущены, а на лице не осталось ни следа прежнего ледяного невозмутимого спокойствия. В руке он держал фотографию — края помяты, детали выцветшие. На ней женское лицо: молодое и живое, словно из другого мира.       — Проходите, профессор, — ровным тоном произнесла Дениз, но лёгкое напряжение в её позе всё же выдавалось.       — Что-то случилось?       Сердар медленно закрыл дверь за собой и на мгновение застыл на месте. Потом подошел к столу и положил перед ней снимок.       — Это девушка, которую сегодня оперируют. Её зовут Суна.       Взгляд Дениз переместился с фотографии на него.        — Знаю. Объект 43.        — Нет, — Сердар покачал головой. — Она не объект. Она человек. И если мы ничего не сделаем, она либо умрёт, либо исчезнет... либо превратится во что-то, что не узнает себя в зеркале.       Из кармана он извлёк конверт и положил рядом со снимком. Внутри флешка, карта и несколько распечаток.        — Это документы, которые я хранил годами. Информация, о которой боялся говорить. Я опасался разрушить свою карьеру, стать предателем системы, которую сам помогал создавать. Но знаешь... умирают первыми те, кто молчит.       Дениз смотрела на него с осторожностью — как на дикого зверя, впервые протянувшего мягкую лапу.        — Почему ты пришёл ко мне?       — Потому что ты — единственная, кто ещё помнит, ради чего стала медиком. — он сел, прикрыв лицо ладонями. — В операционной ты увидишь Суну. У тебя будет всего тридцать секунд — не больше. Не пытайся быть героем. Не ломай систему. Просто... коснись её руки. Скажи, что за ней придут. Что она не одна.       — Кто придёт?       Сердар поднял на неё взгляд. На этот раз — прямой, честный, почти человеческий.       — Кая и Ферит. Они пробираются через нижний уровень. У них есть план. Рискованный, безумный, но цель чёткая — они хотят вытащить её.       — А если нас поймают? — её голос дрогнул едва заметно. Он встал, подошёл ближе.       — Тогда нас сотрут, как стерильный след на полу. Но, может быть, мы успеем сделать хотя бы одно правильное дело перед этим.       Наступила пауза. Они оба молчали. Лампа над головой мерцала, словно нерв, готовый оборваться в любой момент.       — Что именно я должна сделать?       Он достал телефон и показал фотографию.        — Посмотри. Это её состояние сейчас. Её будут готовить под седацией. Ты должна коснуться её руки, сжать её пальцы. Если увидишь реакцию — это твой сигнал.       — А если реакции не будет?        — Тогда делай всё, что скажут. Но… главное — не навреди. Прошу тебя, не навреди. Она кивнула, сначала медленно, затем твёрдо, уверенно.       — Ты делаешь это из-за Лейлы? — неожиданно спросила она. — Я слышала, как ты раньше произносил её имя.       На его лице будто появилась прозрачность — словно стекло под дождём.        — Я делаю это потому, что в этот раз хочу, чтобы кто-то выжил. Без разницы кто. Хотя бы один человек.       Дениз надела маску и поправила шапочку. Всё было так же, как всегда, но в её взгляде появилась новая нотка — решимость, давно забытая.       — Значит, мы не молчим, — сказала она тихо. — Ни ты, ни я, ни она.       Она вышла легко и бесшумно. В воздухе остался лишь запах антисептика и странное ощущение — словно чей-то дух только что принял решение быть свободным. Сердар остался один. Но теперь в его образе уже не было растерянности. Он взглянул в потолок и выдохнул: — Пожалуйста... пусть успеют...              ***              Свет в операционной струился словно белая лавина, пытаясь стереть последние остатки жизни в этой холодной комнате. Пространство звенело стерильной пустотой: металлический блеск инструментов, гул оборудования, шорох шагов — всё сливалось в тревожную симфонию бездушной точности. Караджан стоял у монитора, заложив руки за спину, его взгляд неотрывно следил за линией сердечного ритма. Лицо оставалось невозмутимым — без намёка на страх или восторг, лишь с тонким отблеском напряжённой сосредоточенности.        Всё вокруг было до ужаса привычным. Слишком привычным. Рядом стоял хирург. Белоснежный халат, латексные перчатки, маска скрывающая лицо — лишь тёмные глаза выдавали усталость или искусно выработанное безразличие.       На операционном столе лежала Суна. Ремни впивались в её запястья и лодыжки, словно стремились подавить любую искру сопротивления. Лицо было бледным, губы потрескавшимися, а под закрытыми веками метались сны, которых она не могла контролировать.        И вдруг, среди ровного гудения мониторов и острых щелчков медицинских приборов, Караджан закрыл глаза. Всё вокруг исчезло. Осталась тьма. И голос — эхом из прошлого.       Город погружался в сумерки, когда дверь его кабинета распахнулась без предупреждения.       — Караджан бей, добрый вечер. Надеюсь, вы не против позднего визита?       Он поднял взгляд. На пороге стоял человек в дорогом пальто с аккуратно уложенным шарфом; волосы зачёсаны назад, походка неторопливая, но уверенная. За ним двое спутников — охранников или теней, различить было сложно. Караджан сразу узнал его лицо: Мехмет Карасой. Политик, легенда, мастер манипуляции.        — Господин Карасой... — голос Караджана на мгновение дрогнул. — Признаюсь, вы меня удивили.       — Не стоит, — ответил тот с непоколебимым спокойствием, заходя внутрь и закрывая за собой дверь. — Я здесь не как депутат. Я пришёл в другом качестве... как заказчик.       Караджан нахмурил брови.       — Это лечебное учреждение. Здесь политике места нет.       Карасой сел напротив него, разместив на столе тонкую папку.       — Тогда поговорим о здоровье. Вашем. Нашем. И государственном. Всё взаимосвязано, не так ли? — Караджан промолчал. — Я изучил вашу карьеру. Прекрасное образование, безупречная репутация. Работали в Бурсе, затем перебрались в Стамбул. Ни единого скандала. Даже скучно.        — Я выбираю лечить людей, а не играть в игры.       Карасой усмехнулся уголком губ.       — Тогда послушайте одну игру. Представьте: есть человек — важный человек. Очень важный. У него редкое заболевание. Ему срочно нужен донор... и он найден. Девушка. Сирота. Никому не нужная. Но крайне необходимая ему. Вы станете посредником. Вы никого не убиваете — лишь помогаете организовать операцию и тем самым спасаете жизнь человека, от которого зависят тысячи других. Вы понимаете теперь?       Караджан резко встал.       — Вы хотите сказать, что я должен заниматься... торговлей органами?       — Я предлагаю вам нечто большее — власть. Возможность стать частью системы, которая вершит судьбы. Вы не злодей, Караджан, вы лишь винтик. А винтики не отвечают за поступки. Они просто работают. Или ломаются. Воздух наполнился тяжелым молчанием, словно густым дымом.       — И если я откажусь?       — Тогда ты исчезнешь. Сначала — с титула. Затем — с лицензии. А потом — и с карты Стамбула. Как многие до тебя.       Караджан снова опустился в кресло, ощущая какую-то невидимую занозу в горле, сковывающую дыхание. Ему лишь оставалось задавать себе вопросы: что если всё это правда? Если действительно можно спасти больше, пожертвовав меньшим? Может быть, мораль — это привилегия тех, у кого нет власти?       — Что вы хотите от меня?       — Действия. Сначала — контроль, потом — клиника, а затем — проект под кодовым названием "119". Детали ты получишь по ходу. И запомни: ты не будешь действовать в одиночку. Тебя окружат профессионалы — лояльные и молчаливые. Караджан взял ручку и подписал, но не документ, а самого себя.       Он открыл глаза, чувствуя, как воздух становится тягучим и плотным вокруг него. На экране тонкой искрой теплился слабый пульс Суны — она всё ещё была здесь, между жизнью и смертью. Рядом находился хирург, внимательно следивший за ним и явно ожидающий команды.       — Ввод препарата через минуту, — произнёс он, стараясь звучать хладнокровно. Караджан подошёл ближе к операционному столу и склонился над девушкой. Он смотрел на её лицо — молодое, полное жизни, исполненное силы и красоты. Всё внутри него сжималось. — Знаешь, Суна… я не был чудовищем сразу. Меня воспитывали страхом и объяснениями. А теперь я сам стал тем, кто кормит других этим же самым.       Он отвернулся, пытаясь подавить внутренние раздумья. Но вдруг его внимание захватила вспышка на поверхности прибора — отражение в блестящем металле. Два пустых взгляда, чужих глаз, устремленных прямо на него. Кто ты теперь, Караджан?       В комнату вошла медсестра Дениз: она молча приблизилась, её движения были чуть замедленны, едва ощутимо для постороннего взгляда. Однако Караджан заметил это сразу — её внимание было направлено не на него, а на Суны. В этот момент что-то давно спящее внутри него треснуло под давлением. И он не остановил её. Просто молча отошёл в сторону.              ***              Суна неподвижно лежала на ледяной поверхности операционного стола. Металл под её спиной будто лишал тело остатков тепла, вытягивая его наружу, словно яд. Ремни, туго затянутые на запястьях и лодыжках, казались не просто сдерживающими — они окончательно разрывали её связь с собой, её собственным «я». Двигаться было невозможно, говорить — тоже. Единственное, что она могла, — чувствовать, как чужие руки скользят по её коже, измеряя каждую линию, подготавливая тело, отдавая распоряжения.       Резкий свет хирургических ламп пробивался сквозь закрытые веки, превращаясь в ослепительные осколки. Белизна помещения подавляла, лишая возможности найти хоть одну живую деталь, зацепиться взглядом за что-то родное. Здесь всё было стерильным и безжизненным, как сама идея исчезновения. Врач стоял в углу, словно фигура из застывшего сна. Его взгляд — два холодных уголька — не отрывался от экранов мониторов. Ближе к ней, возле изголовья, раздался голос. Знакомый до дрожи. Караджан.       Суна ощутила каждое слово, словно змея, обвивающаяся вокруг её разума. Голос проникал вглубь — вязкий, как трясина, полнящийся мраком и беспощадностью. Он говорил о её правде, той, от которой она без устали убегала: сначала от родных, потом от любви, а затем — от собственной сути. Но теперь пути назад не было. Здесь она — лишь оболочка, тонкое эхо того, кем могла быть. И что-то в ней тогда сломалось. Безжалостный приказ его слов согнал её вглубь — не к краю жизни, но внутрь собственной истины, в тайные давящие слои сознания. Там, где она столько лет оставалась чужой самой себе. Перед глазами вспыхнуло окно, разбитое солнцем, растекающимся по стене, и воспоминание охватило её с головой. Школьный звонок давно стих, оставив после себя тишину пустых коридоров. Она бежала — босая, с кедами в руках, не оглядываясь. В тот день ей исполнилось пятнадцать, и она решила, что теперь имеет право выбирать. Право жить. Она помнила первое прикосновение губ. Неловкий и быстрый поцелуй мальчишки был лёгким, как дыхание. Он отступил сразу, и они рассмеялись вместе — искренне, как дети. Им казалось это открытием, даже не подозревая, что чуть дальше по улице уже таился мир взрослых, тяжёлый и безжалостный словно приговор судьбы.       Позже она попробовала закурить. Горечь сигареты опалила её горло, вынуждая закашляться, пока дрожащая рука отбрасывала тонкий фильтр в траву. Но в тот миг ей казалось, будто она сделала что-то значительное — едва заметный шаг из тени отцовской воли, громкое заявление миру: «Я — есть».        Однако вечер принес с собой другую реальность. Дверь дома скрипнула медленно и тяжело; её отец стоял на пороге, молча глядя на неё. В его взгляде не было ненависти, лишь холодный вердикт — неизбежный итог каждого её поступка.       — Где ты была? — голос будто окутывал льдом.       — Просто гуляла… — прошептала она едва слышно.       — В школьной форме? После занятий? С мальчиком?       Сердце забилось настороженно, красной сиреной бьющее тревогу. Отец шагнул ближе. В его руках не было оружия, но страх опередил любую угрозу; дрожь уже пробиралась к вискам тлеющей паникой.       — Ты позоришь меня. Позоришь мать. Думаешь, стала взрослой?       Она смотрела на него молча, понимая силу его обвинения. Суна знала: любой её ответ лишь усугубит ситуацию.        Когда его рука схватила её за плечо и развернула резко, она не закричала — просто выпрямилась, позволив отвергнуть жестокость против души, уже выработавшую стойкость. Так было в кухне много лет назад, когда отец срывал злость за хлеб со свалки на девочке с тонкими запястьями — тогда он ломал её абсолютную физическую слабость.       Теперь она была старше: страх скользил по телу нервной дрожью, но где-то внутри всё было решено — глубоко укрытое сознание оставалось непоколебимым среди бури.       — Я не стану твоим отражением, папа. — голос ее звучал негромко, почти шепотом, но твердо, пока взгляд оставался прикованным к полу. — Я — не ты.       Он остановился, замер на мгновение, прежде чем его ладонь тяжело коснулась ее спины. Раз. Потом второй. Не с гневом, а с разочарованием, вязким и давящим, как грязь после дождя. Она снова осталась без слез. Боль была встречена и принята. Проглочена. Превращена в то, что она готова была назвать частью себя.       Теперь, лежа на операционном столе под резким светом холодных ламп, Суна вдруг поняла: ей уже знакомо это состояние — быть неподвижной, когда над тобой нависает чужая рука. Когда мир вокруг становится чужим, стерильным, лишенным человеческого тепла. Голос Караджана прорезал гул тревожных мыслей, словно вспышка.       — Ты всегда была одна. Даже крича в пустоту, тебя никто не слышал. Но я слышу тебя. Я могу дать тебе шанс... стать кем-то заново.        Суна вдохнула медленно, не телом — душой. Где-то глубоко, под слоями страха, боли и ярости, она чувствовала свою жизнь. Там все еще оставалась та девочка, которая в пятнадцать лет промокнула кровь с губ, поднявшись после очередного удара, прошла мимо отца, не оглядываясь назад.       — Нет. — Едва ощутимым шепотом внутри себя она произнесла. — Я не отдам тебе то, что заслужила через боль.       Чья-то рука коснулась ее ладони. Теплая, живая. Медсестра смотрела на нее с тихой поддержкой — без слов, просто взглядом. Обещание. Препарат проникал в тело, наполняя его тяжестью и ватой. Глаза закрывались под тяжестью сна. Но прежде чем сознание утратило связь с реальностью, Суна увидела последнее: утро, синее небо, босая девочка с распущенными волосами стояла на асфальте: ее наполненный огнем взгляд был устремлен вперед. Она обязательно вернется.              ***       Темнота в тюремной камере была угнетающей, словно затянутое дыхание — неподвижная и тяжелая, она давила на душу, как бетонная плита. Арда находился на верхней койке, уткнувшись спиной в ледяную стену. В его руках лежал тонкий обрывок бумаги, помятый и загривший боль, словно её следы. Этот клочок передал страж — суровый и безразличный, но на бумаге было больше, чем просто ряд слов.       Халис Корхан ушёл из жизни. Он скончался в собственном доме, подобно престарелому льву, лишённому прощения и возмездия. Долгое время Арда молча всматривался в единственную строку, где была сжата вся глубина многолетней боли и ненависти. Эти чувства давно стали частью его существа, наполняя его мрачной энергией.       Сердце глухо билось, словно из последних сил, но лицо оставалось неподвижным и замороженным, подобно камню. Только глаза выдавали настоящую бурю — тёмную, бесконечную пустоту.       — Что там? — прервал затянувшуюся тишину сокамерник. Эдже — молчаливый, наблюдательный, с глазами, за которыми скрывалась его собственная, невидимая война. Арда медленно положил лист бумаги себе на колени.       — Корхан. Старший. Мертв. — сухой голос звучал так, будто слова приходили из какого-то отстранённого мира. Эдже сделал едва заметный вдох, в его взгляде промелькнуло что-то похожее на любопытство.       — Это должно радовать. Разве нет?       Арда повернулся к нему неспешно, но с прожигающим взглядом.       — Ты хоть знаешь, как он убил моего сына? Не своими руками, конечно. Он даже пальцем не пошевелил, чтобы запачкаться. Просто подписал бумагу. Отдал приказ. Моего мальчика, всего шестилетнего, бросили в ту проклятую машину смерти. Вот и всё. — голос Арды сорвался, дрогнул от тяжести воспоминаний, выдав сухую ржавую ярость, леденящую воздух. — А знаешь, что он сказал потом? «Так надо было. Такие дети — бремя для общества.» Эдже отвёл взгляд, словно пытаясь скрыть своё смятение. Даже для него слова Арды оказались слишком тяжелы. Но Арда уже не мог остановиться. — Теперь его нет. И я должен чувствовать облегчение? Нет. Я чувствую голод. Это чувство гложет меня изнутри, потому что его смерть была слишком лёгкой, слишком тихой. Он ушёл без страданий — ни одного мгновения боли, которая разъедает меня каждый день.       Эдже кивнул, сдержанно и задумчиво, пытаясь осмыслить услышанное.       — У него остались дети.       Арда поднял взгляд, в котором читалось скрытое напряжение.        — Орхан. Его сын. Кажется другим, на первый взгляд — более человечным, доверчивым… пока ещё человеком. Но главное — он носит его кровь. Халис Корхан оставил миру своё продолжение. Если я не могу уничтожить того, кто лишил меня жизни, я сделаю так, чтобы его кровь сгнила изнутри.       Эдже наклонил голову и заговорил на грани шёпота.        — Ты хочешь использовать его?       — Я уже начал, — произнёс Арда холодно и бесстрастно.        — Он думает, что я его союзник. Возможно, друг. Я слушаю его исповеди. Помогаю крепить его дух, подставляю плечо... Но каждый шаг Орхана ко мне — это шаг к бездне. Когда он упадёт, будет думать, что сам сделал этот выбор, что мстил за свою правду. А на самом деле… он погубит только себя.       — Ты жесток, — тихо заметил Эдже, прищурившись в молчаливом упрёке.       — Я давно мертв, — отрезал Арда с безжизненной прямотой. — С тех пор как отняли моего сына, от меня осталась лишь оболочка и одна цель. Я не собираюсь мстить честно — моя честь была похоронена вместе с моим мальчиком. В камере повисла густая пауза. Казалось, пространство остановилось: ни дыхания других заключённых, ни шороха — только тихая тяжесть их разговоров наполняла стены тюрьмы мрачными тенями.       — Но Орхан ведь не виноват, — осторожно проговорил Эдже после размышлений, его слова прозвучали мягко, почти умоляюще. — Он не нажимал кнопку в той машине.       — Нет, — согласился Арда спокойно, но с ледяным холодом в голосе. — Но он их кровное продолжение зла. Если его оставить… он станет таким же монстром, каким был Халис Корхан. Только с другими масками и словами оправдания для своих решений. Я видел это — зло никогда не умирает, пока его корни живы в этом мире. А Орхан… он корень. И я сделаю так, чтобы этот корень прорастал в пустоту до самого конца.       Арда снова взглянул на лист бумаги в своих руках — теперь уже с явным чувством отвращения.       — Пусть земля будет тебе тяжела, Халис Корхан. Но твой конец — это только начало моего.              ***       Стамбул на рассвете казался городом-призраком. Смог застыл над площадями, серая дымка клубилась над морем, а в затенённом углу кабинета министерства юстиции, ограждённого тяжёлыми шторами, Мехмет Карасой, политик, медленно перебирал документы на столе. Однако взгляд его рассеянно блуждал, он уже не читал ни строчки. Виски в бокале давно растаял ледяной россыпью, но он не сделал ни единого глотка. Помощник осторожно заглянул в кабинет.       — Господин Карасой, они прибыли. Их просьба — пройти без сопровождения.       Мехмет не удивился. Сегодняшний день был лишён привычных формальностей. Через двадцать минут он оказался в небольшом офисе на верхнем этаже старого здания. Лишённое камер и охраны помещение хранило только напряжение трёх присутствующих: женщины в светлом костюме с прямой осанкой и холодным взглядом, пожилого мужчины с прокуренными пальцами и молодого человека с планшетом и строгими очками.       — Присаживайтесь, господин Карасой, — начала женщина ровным голосом. — У нас мало времени.       Мехмет осторожно опустился на край кожаного кресла. Его внутренние инстинкты, закалённые годами политической борьбы, обострились.       — Мы действуем вне вашей цепи командования. Не сверху, не снизу — сбоку. Те, кого вы игнорировали… или предпочли не замечать, — произнёс мужчина спокойным тоном. Женщина достала несколько чёрно-белых фотографий и разложила их на столе перед ним — Doctor Klinik. Снимки изнутри. Девушки в состоянии беспамятства. Нелегальные процедуры. Улики. Подписи. Всё подтверждено и задокументировано.       Мехмет бегло взглянул на фотографии и сразу же узнал одно знакомое лицо — Сейран Корхан, невестка прокурора Гюльгюн.        — Она была агентом? — прошептал он, растерянный.       — Да, с самого начала, — ответила женщина. — Работала с полицией под прикрытием. Благодаря ей прокурор Парс и прокурор Гюльгюн смогли проникнуть в клинику. Но, к сожалению, они все трое попали в ловушку и были похищены.       Молодой мужчина, стоявший рядом, добавил.        — Прокурор Демир уже санкционировал операцию. Облаву запланировали на рассвет. Она, вероятно, уже началась — время шесть утра. Есть разрешение на обыск и аресты. А вы, господин Карасой, последний человек, кто может либо помочь делу, либо оказаться втянутым в падение тех, кто скрывался под вашей крышей.       — Это шантаж, — холодно произнёс Мехмет, не отводя взгляда от фотографий.       — Нет. Это соблюдение закона, — твердо заявила женщина. — И вам хорошо известно, кто стоит против нас. Мы не называем имён. Они нам не нужны. Мы хотим только одного — чтобы вы больше не вмешивались.        Мехмет отвёл глаза, но женщина выложила перед ним ещё одну фотографию.        — Знаете эту женщину?        Он сразу узнал лицо — судья Нева. Измождённая и бледная. Пропавшая несколько дней назад.       — Она исчезла, — продолжила женщина. — Официальная версия гласит, что она в отпуске. Неофициально — в плену. Кто-то решил сломить Парса, забрав его сестру. Но Парс всё ещё жив. И если он выберется, — женщина сделала многозначительную паузу, — он не просто перевернёт землю — он её сожжёт дотла.       Мехмет выглядел потрясённым.       — Это безумие… Вы ничего не докажете. Обыгрываете карты, которых у вас нет. Мужчина за столом спокойно ответил.       — Карты уже показаны, Мехмет-бей. Нам не нужна ваша помощь ради доказательств. Сейчас у вас есть шанс выбрать, как войти в историю: как человек, остановивший катастрофу — или как тот, чья подпись покрывала убийц.       Тишина повисла в воздухе тяжёлым грузом. Женщина нарушила её резким сообщением.        — Главный прокурор готовится к штурму. Эрен совместно с прокурором Демиром пойдут на клинику, прокурор Ильгаз с группой офицеров займётся задержанием чиновников и проведёт обыски. Начальник полиции Метин Кая выполняет собственное поручение. Вопрос не в том, случится ли это — а когда произойдёт неизбежное. Вы думаете, президент останется равнодушным к тому факту, что доверенные ему люди замешаны в грязных схемах? Народ уже начал возмущаться, думая, что полиция находится у вас под контролем. Они ошибаются… Мехмет поднялся на ноги и привалился к столу, прикрыв лицо рукой.       — Если Парс об этом узнает... если он поймёт, что произошло с его сестрой... Он не оставит никого безнаказанным, — тихо завершила женщина.       Комната погрузилась в напряжённую тишину. Только отдалённый шум города снизу и гул собственного сердца в ушах напоминали ему, что время еще движется. Она медленно положила на стол конверт.        — Здесь список людей, с кем вам ещё есть шанс поговорить. Возможные пути, которые позволят начать действовать. Осторожно. Хладнокровно.        Он усмехнулся, голос прозвучал глухо.       — А если я откажусь?       Женщина не дрогнула.        — Тогда вас затопит та самая волна, которую вы сами помогли поднять.       Её взгляд был цепким, металлическим, словно неизбежность самого времени. Она смотрела прямо в его душу, и в этом взгляде читалось что-то пугающе окончательное. Они ушли, не ожидая его ответа.       Оставили его одного среди теней прошлого, старых фотографий и лиц, которые были отражением всего, чего он так старательно избегал. А он остался — в одиночестве, наедине с внезапной ясностью. И впервые за долгие годы осознал: этой ночью у него есть последний шанс всё изменить, прежде чем наступит точка невозврата.              ***       Через три часа после того, как женщина вернулась от Джихана, в квартире Кенана царила напряжённая атмосфера. Воздух был пропитан запахом крепкого чая и лёгким дымком от сигареты, медленно тлеющей в пепельнице.       Женщина сидела за кухонным столом, обхватив ладонями кружку, однако чай давно остыл — она даже не заметила, как перестала его пить. Кенан стоял у окна, следя за редкими прохожими, торопливо пересекающими улицу. Он всё ещё молчал, не спешил переходить к разговору, но по его взгляду было ясно: предстоит обсуждение сложной темы.       — Если всё пойдёт так, как мы предполагаем… — тихо начал он, не отворачиваясь от окна, — у тебя не останется много времени.        — Я знаю, — Ифакат сильнее сжала кружку, словно пытаясь согреться от её почти угасшего тепла. — Но я не допущу, чтобы Кираз оказалась в детдоме.       Кенан обернулся и прислонился плечом к стене.       — Тогда нужно принять решение сейчас. Иначе его примут за тебя.       Наступила пауза. Они оба избегали упоминания имени Джихана, хотя прекрасно понимали, с чего всё начиналось.        — Он слишком много знает, — наконец произнесла Ифакат. — А она… — её взгляд на мгновение стал холодным, когда речь зашла о Кираз, но затем смягчился. — Если они используют девочку против меня…       — Значит, его нужно убрать, — произнёс Кенан ровным тоном, словно утверждал очевидное. — Тихо и без лишнего шума.       Ифакат отвела взгляд. Хотя она понимала правоту его слов, сама мысль о таком решении вызывала внутри неприятные ощущения.       — А если меня поймают? — почти шёпотом спросила она. — Что тогда будет с ней? Кенан подошёл ближе и сел напротив неё.        — Есть один выход — Гюльгюн ханым. Ты её знаешь. Она прокурор. Она не тот человек, который бросает людей, а уж тем более ребёнка.       Ифакат задержала дыхание и недоверчиво хмыкнула.       — Гюльгюн? Ты правда считаешь, что после всего, что между нами произошло, она согласится меня выслушать? А уж взять под опеку внебрачную дочь своего бывшего мужа — это и вовсе смешно!       Кенан взглянул на неё серьёзно и резко ответил.        — Если с ней говорить честно, без манипуляций. Прямо и открыто. Она видела таких девочек, как Кираз. И если сможет помочь ей избежать приюта, то сделает это.       Ифакат грустно усмехнулась.       — Прямо… Для меня это слово никогда ничего не значило.        — А для неё имеет значение, — твёрдо заявил Кенан. — Если хочешь нормальную жизнь для своей дочери — это твой единственный шанс.       Тишина повисла снова. Ифакат долго смотрела на фотографию Кираз, лежащую на столе: девочка улыбалась на снимке так ярко, что эта улыбка казалась чем-то чуждым тяжести происходящего.       — Хорошо, — наконец выдохнула она. — Но сначала мы решим вопрос с Джиханом. Кенан утвердительно кивнул.        — Я займусь этим. А ты подумай над тем, как заговорить с Гюльгюн так, чтобы она увидела в тебе не подозреваемую, а мать.       Ифакат едва заметно кивнула в ответ, но впервые за всю неделю её взгляд приобрёл твёрдость.