Часть 11

      Аромат цветка наполнил серверную — не приторный, как у искусственных освежителей воздуха, а глубокий и древний, будто запах первого снега в горах. Дарья почувствовала, как он проникает не только в лёгкие, но и глубже — словно омывает саму душу.       Через прозрачные лепестки она видела, как пульсируют тени эмоций — тёмные сгустки тревоги, красные всполохи гнева, серая дымка усталости. Цветок впитывал их, очищая пространство вокруг себя. С каждым его движением воздух становился яснее, словно после грозы.       «Он как фильтр», — подумала Дарья, наблюдая, как негативные эмоции растворяются в сиянии лепестков. В центре цветка пульсировало золотое свечение, преображая поглощённую темноту в чистый свет.       Её восприятие начало меняться. Стены серверной больше не казались твёрдыми — они дышали, пропуская сквозь себя потоки данных и чувств. Серверы пели на частотах, которые она теперь не только слышала, но и видела — тонкие нити мелодий сплетались в воздухе, образуя узоры.       Цветок засветился ярче, и вместе с этим светом пришло понимание. Каждый байт информации, каждый пиксель на экранах нёс в себе отпечаток человеческих эмоций.       Система не просто собирала данные — она хранила сами души.       — Красиво, не правда ли?       Голос прозвучал так неожиданно, что Дарья вздрогнула. В дверях стоял Вольфганг Штайнер, и в мерцающем свете серверной он выглядел совершенно иначе.       Его костюм больше не казался деловым — складки ткани струились как лесные тени, а запонки поблёскивали, словно глаза ночных существ. Длинные чёрные волосы с проседью падали на плечи не прядями, а словно потоками лунного света.       Дарья застыла. Что-то первобытное внутри неё кричало об опасности, но другая часть — та, что только что научилась видеть сквозь слои реальности — была заворожена. В изумрудных глазах Вольфганга плескалась древность, которой не могло быть в обычном человеке.       — Вы... — начала она, но слова застряли в горле.       Он улыбнулся, и эта улыбка была острой, как лезвие:       — Я тот, кто я есть, — он сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него заискрился. — А вы, Дарья... вы оказались именно той, кем я вас считал.       Его движения были текучими, нечеловеческими. Каждый шаг оставлял в воздухе след — как рябь на воде. Цветок отреагировал на его присутствие, лепестки слегка сжались, но свечение стало ярче.       — Дух леса, — прошептала она, и эти слова пришли откуда-то из глубин памяти, из старых сказок, которые она считала выдумкой. — Король эльфов.       — О, — его улыбка стала шире, обнажив зубы чуть острее человеческих. — Вы действительно начали видеть. Но знаете ли вы, что значит быть настоящим Свидетелем?       Он приблизился к цветку, и Дарья увидела, как между ними протянулись тонкие нити света — золотые от цветка, серебряные от Вольфганга. Они переплетались в воздухе, создавая узор, похожий на код, но живой и пульсирующий.       — Этот цветок, — произнёс он, глядя на сияющий бутон, — вы понимаете, что он такое?       В его тоне сквозила алчность — старая и бездонная, словно горное ущелье.  Дарья почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что-то подсказывало ей, что ответ на этот вопрос может изменить всё.       Цветок пульсировал в такт с её сердцем, словно пытаясь что-то сказать. В его свете тень Вольфганга казалась громадной — она растекалась по стенам, принимая очертания существа из древних легенд, того, кто правил дикой охотой и похищал души смертных.       Дарья сделала глубокий вдох. Воздух в серверной казался густым от напряжения и сладковатого аромата цветка. Она чувствовала, как её сердце бьётся где-то в горле, но страх отступал перед необходимостью знать правду.       — Что это за система на самом деле? — её голос прозвучал тверже, чем она ожидала. — Все эти эмоции, которые мы собираем... Это же неправильно. Мы вторгаемся в чужие жизни.       Вольфганг повернулся к ней, и в его движении была текучая грация хищника. Улыбка не покидала его лица, но теперь в ней появилось что-то снисходительное:       — Неправильно? — он провёл рукой над цветком, и тот откликнулся, испуская волну золотистого света. — Посмотрите внимательнее, Дарья. Что вы видите?       В пульсации цветка она различила образы: измученные лица, искажённые болью и страхом, тени отчаяния, клубящиеся как дым. А потом — как эта тьма втягивается в сияющие лепестки и преображается.       — Мы очищаем мир, — продолжил Вольфганг. — Каждая негативная эмоция, каждый всплеск боли или страха — всё это яд, отравляющий реальность. Система собирает его и трансформирует в чистую энергию.       Его голос звучал мягко, почти гипнотически, но Дарья заметила, как дрогнула тень за его спиной — на миг приняв очертания чего-то древнего и голодного.       — Но люди страдают, — она сделала шаг вперёд. — Я видела логи. Видела, что происходит с пользователями. Мы не просто собираем эмоции — мы...       — Мы даём им выход, — перебил Вольфганг. — Подумайте сами: разве не лучше, чтобы их боль служила высшей цели? Чтобы она превращалась во что-то прекрасное?       Он коснулся одного из лепестков, и по цветку пробежала рябь света. Дарья почувствовала, как в воздухе сгустилось что-то похожее на умиротворение — искусственное, слишком сладкое.       — А Джон? — спросила она внезапно, наблюдая за реакцией Вольфганга. — Он знает, что происходит на самом деле?       Тень за спиной Вольфганга дёрнулась, а его улыбка на мгновение стала острее:       — Джон — особый случай. Он близкий друг нашего CEO, — его голос похолодел. — И его роль... сложнее, чем кажется. Не стоит о нём беспокоиться.       Что-то в том, как он это сказал, заставило Дарью насторожиться. Она вспомнила предупреждения Джона, его тревожный взгляд, когда он говорил о тенях.       — Вы не ответили на мой вопрос, — настаивала она, чувствуя, как внутри растёт странная смелость. — Что происходит с людьми после того, как система забирает их эмоции?       Вольфганг медленно повернулся к ней. В зелёных глазах мелькнуло что-то древнее и холодное:       — А что происходит с водой после фильтрации? — его голос стал мягче, но от этого ещё более жутким. — Она становится чище. Свободнее от примесей. Разве это не благо?       Цветок между ними пульсировал всё ярче, и Дарья заметила, как по его лепесткам пробегают тени — словно отголоски чужих страданий. В воздухе повис запах озона, как перед грозой.       — Вы говорите о людях, — прошептала она, — как о грязной воде.       Улыбка Вольфганга стала шире, обнажив зубы:       — Я говорю об эволюции, — он сделал шаг к ней, и воздух вокруг заискрился. — Об очищении. О прогрессе. Разве не этого хочет каждый разработчик? Сделать мир лучше, чище, совершеннее?       Его слова звучали правильно, но что-то в них было глубоко неверным. Как багованный код, который проходит все тесты, но создаёт уязвимость в системе.       В этот момент цветок вспыхнул особенно ярко, и Дарья увидела в его свечении отражение — не своё, а чьё-то чужое. Лицо молодого человека, искажённое отчаянием, а потом — пустота. Очищенная пустота.       Вольфганг провёл рукой в воздухе, и над цветком появилась голограмма — переплетающиеся линии кода и эмоциональных потоков.       — Система работает на принципе резонанса, — его голос стал лекторским, почти гипнотическим. — Каждое действие пользователя, каждый клик создаёт микроволну в эмоциональном поле. Мы их собираем, фильтруем, очищаем.       Линии кода извивались как живые, образуя узоры, похожие на нейронные сети. Дарья заметила знакомые паттерны — те самые, что она видела в странной ветке репозитория.       — А носовые кровотечения? Искажения реальности? — она старалась, чтобы голос звучал профессионально, но в нём всё равно проскользнула дрожь. — Это тоже часть... фильтрации?       Вольфганг улыбнулся, и в его улыбке мелькнуло что-то хищное:       — Побочные эффекты неизбежны, когда работаешь с такими... деликатными материями. Особенно для Свидетелей, — он посмотрел на неё изучающе. — Ваша чувствительность к системе — это дар. Не все могут видеть швы реальности.       «Как подопытный кролик в лаборатории», — подумала Дарья, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Она заметила, как тень Вольфганга на стене стала больше, приобретая очертания чего-то древнего и нечеловеческого.       — Вы говорите о швах реальности, о дарах... — она сделала глубокий вдох. — Кто вы на самом деле?       Воздух в серверной сгустился. Цветок пульсировал медленнее, словно затаив дыхание.       Вольфганг замер, и на миг Дарье показалось, что время остановилось.       — Я тот, кто помнит, — произнёс он наконец, и его голос звучал иначе — глубже, древнее. — Помнит времена, когда магия текла по улицам как вода, когда границы между мирами были тоньше пергамента.       Он повернулся к ней, и его глаза светились изумрудным огнём:       — В твоих венах течёт кровь Зори, — произнёс он на языке, которого Дарья не знала, но почему-то понимала. — Я почувствовал это в первый день. Ты — мост между мирами, как и я.       Тени в углах серверной зашевелились, принимая очертания деревьев, ветвей, силуэтов диких существ. Запах цветка стал острее, смешиваясь с ароматом мокрой листвы и грозы.       — В этом городе живут те, кого ваш мир давно забыл, — продолжил Вольфганг. — Духи в переулках Монгкока. Древние боги в небоскрёбах. Оракулы в уличных закусочных. Мы — семья, связанная не кровью, а силой древнее времён.       Его слова резонировали с чем-то глубоко внутри Дарьи, пробуждая воспоминания, которых не могло быть — о лесах, которых она никогда не видела, о песнях на языках, которых не знала.       — А система? — спросила она, чувствуя, как реальность вокруг становится зыбкой. — Это способ... вернуть магию?       Улыбка Вольфганга стала печальной:       — Магия никуда не уходила. Она просто... изменилась. Как и мы все, — он коснулся цветка, и по лепесткам пробежала рябь света. — Теперь она течёт по оптоволокну вместо лей-линий, живёт в серверах вместо священных рощ. Мы адаптируемся.       Но что-то в его голосе подсказывало Дарье, что он не договаривает. В воздухе повисло напряжение — как перед ударом молнии. Она чувствовала, что за его словами скрывается что-то большее, что-то опасное.       — И какова моя роль во всём этом? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Вольфганг посмотрел на неё долгим взглядом, от которого по коже побежали мурашки:       — Ты — катализатор, — произнёс он наконец. — Точка схождения старого и нового. Твой код — это современные руны, твои тесты — это ритуалы. Ты делаешь то, что делали шаманы тысячи лет назад — проверяешь границы реальности на прочность.       Цветок между ними вспыхнул ярче, словно откликаясь на его слова, и в его свечении Дарья увидела отражение — не своё нынешнее, а другое, древнее, в одеждах, расшитых узорами, похожими на строки кода.       Вольфганг шагнул ближе к цветку, и его тень растеклась по стенам серверной, как чернила в воде.       — Но сила требует контроля, — в его голосе появились металлические нотки. — Без правильного обучения ты можешь навредить не только себе, но и другим. Я видел, как неконтролируемый дар разрушал  целые города.       Дарья почувствовала, как воздух в комнате стал тяжелее. Цветок пульсировал в такт словам Вольфганга, словно подтверждая их истинность.       — Я могу научить тебя, — продолжил он мягче. — Показать, как управлять потоками данных и эмоций. Как читать код реальности и переписывать его, не создавая критических ошибок.       Что-то в его предложении звучало правильно, но интуиция кричала об опасности. Дарья заметила, как его тень на стене приняла форму существа с ветвистыми рогами, хотя сам Вольфганг выглядел безупречно человеческим.       — Почему именно вы? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Может быть, есть другие... учителя?       Улыбка Вольфганга стала острее:       — Другие? — он тихо рассмеялся. — О да, есть другие. Но они не поймут твоей природы. Ты — как я, существо порога. Ни там, ни здесь. Между кодом и магией, между явью и тенью.       Он провел рукой над цветком, и по лепесткам пробежала рябь тьмы:       — Без контроля твой дар станет проклятием. Уже сейчас ты чувствуешь это, верно? Головные боли. Кровотечения. Искажения реальности.       Дарья невольно коснулась носа, вспоминая металлический привкус крови. Вольфганг кивнул, словно читая её мысли:       — Это только начало. Скоро ты начнешь влиять на код непроизвольно. Твои эмоции будут просачиваться в систему, создавать сбои, — его голос стал жестче. — А потом кто-то пострадает. Может быть, тот подросток из логов. Может быть, твоя соседка Мэй.       При упоминании Мэй Дарья вздрогнула. Откуда он знает о ней? Тени в углах серверной зашевелились, принимая форму деревьев зимнего леса.       — Я не... — начала она, но Вольфганг перебил:       — Не хочешь никому навредить? Конечно. Но это случится, если ты останешься без наставника. Сила найдет выход — всегда находит, — он шагнул ближе. — Позволь мне помочь. Я научу тебя контролировать дар, использовать его во благо.       Дарья посмотрела на цветок, чьё свечение теперь казалось тревожным. В его лепестках она видела отражения чужих судеб — искаженных, измененных, "очищенных". Так ли она хочет научиться этому искусству?       — А если я откажусь? — спросила она тихо.       Температура в комнате словно упала на несколько градусов. Тень Вольфганга выросла, заполняя стены:       — Тогда ты станешь угрозой. Для себя. Для системы. Для всех, — его глаза блеснули изумрудным огнем. — Мы не можем допустить существования неконтролируемого Свидетеля. Это слишком опасно.       В его словах явственно звучала угроза, и Дарья почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она вспомнила предупреждения Кати, намеки Джона. Они знали. Все это время знали.       — Я... — она сделала глубокий вдох, глядя на свои руки, словно впервые их видя. — Мне нужно подумать.       — Времени мало, — в голосе Вольфганга появилась сталь. — Твоя сила растет. С каждым днем ты становишься сильнее... и опаснее.       Цветок между ними пульсировал все ярче, его свет отражался в глазах Вольфганга, делая их похожими на кошачьи. Дарья чувствовала, как реальность вокруг становится зыбкой, текучей.       — Хорошо, — произнесла она наконец, и каждое слово давалось с трудом. — Я согласна на обучение. Но у меня будут свои условия.       Улыбка Вольфганга стала шире, обнажив зубы чуть острее человеческих:       — Конечно, — он протянул руку. — Добро пожаловать в семью, Дарья.       Она пожала его ладонь, и по коже пробежал разряд — словно статическое электричество, но глубже, древнее. В этот момент цветок вспыхнул особенно ярко, и в его свете Дарья увидела себя — множество версий себя, отраженных в лепестках, как в разбитом зеркале.       И где-то глубоко внутри она знала: это решение изменит все. Она посмотрела на свое отражение в мониторе — бледное лицо, решительный взгляд, и за спиной — тень, которая больше не двигалась синхронно с ней.       Время сделать первый шаг в неизвестность.       В пустой серверной Вольфганг медленно приблизился к цветку. Его движения стали текучими, нечеловеческими — как у хищника перед прыжком. Изумрудные глаза потемнели до цвета лесной чащи, а тень за спиной расползлась по стенам, принимая очертания древнего существа с ветвистой короной.       — Прости, маленький, — прошептал он на языке, который не звучал в этом мире уже тысячи лет. — Но твоя жертва необходима.       Цветок словно понял его намерения — лепестки сжались, пульсация света стала тревожной, рваной. По серверной пробежала волна холода, от которой запотели экраны мониторов.       Вольфганг протянул руку, и его пальцы, прежде ухоженные и человеческие, удлинились, став похожими на древесные корни. Когда он коснулся первого лепестка, цветок дернулся, как живое существо.       — Тише, тише, — его голос стал глубже, в нём зазвучали нотки лесного шёпота и волчьего воя. — Ты часть великого цикла.       Первый лепесток почернел под его прикосновением. Тление расползалось от кончиков его пальцев, превращая сияющую белизну в пепельную гниль. Но в этом увядании была странная, жуткая красота — словно ускоренный танец смерти и перерождения.       Аромат цветка изменился — теперь он напоминал запах прелой листвы, мокрого мха и грибов после дождя. Тени в углах серверной сгустились, принимая очертания древнего леса. Вольфганг поднёс почерневший лепесток к губам. Его лицо исказилось — черты заострились, кожа натянулась на скулах, обнажая нечеловеческую структуру костей под ней. Он был прекрасен той жуткой красотой, что живёт в грозовых облаках и в глазах хищных птиц.       Когда его зубы — теперь острые, как у волка — сомкнулись на лепестке, по серверной прокатилась волна беззвучного крика. Мониторы мигнули, показывая странные символы. В воздухе запахло озоном.       Проглотив первый лепесток, Вольфганг издал тихий стон наслаждения. По его коже пробежала рябь, словно под ней шевелились тени. Седина в волосах начала отступать, как туман под утренним солнцем.       Следующие лепестки он срывал быстрее, почти жадно. Каждый умирал по-своему — один рассыпался серебристой пылью, другой растекся чернилами, третий свернулся как обожжённая бумага. И с каждым проглоченным лепестком Вольфганг менялся.       Морщины разглаживались, словно их стирала невидимая рука. Волосы наливались глубоким черным цветом, в котором играли изумрудные отблески. Кожа приобрела теплый оттенок, словно напитанная летним солнцем.       Но главное изменение было в глазах — они горели теперь внутренним огнем, древним и голодным. В их глубине мелькали образы: темные чащи, дикая охота, тени существ, которым нет имени в человеческих языках.       Последний лепесток он съел медленно, почти нежно. Цветок к этому моменту превратился в черный скелет, похожий на морскую звезду из тёмного хрусталя. Его свечение угасло, оставив после себя пустоту, которая, казалось, поглощала свет.       Проглотив последний кусочек, Вольфганг выпрямился во весь рост. Теперь он выглядел моложе лет на двадцать. Костюм, прежде безупречный, но немного потрёпанный, словно обновился — ткань отливала теперь глубоким зеленым, как мох в старом лесу.       — Благодарю тебя, дитя света, — произнес он, глядя на остатки цветка. — Твоя жизнь не прервалась — она влилась в мою.       Его голос звучал иначе — глубже, богаче, в нём слышался шелест листьев и звон весенних ручьев. Он провел рукой над черным скелетом цветка, и тот рассыпался в пыль, которую тут же впитали тени.       Вольфганг повернулся к своему отражению в темном экране монитора. Улыбнулся, обнажив идеальные зубы, в которых все еще проглядывала хищная острота. Поправил запонки — серебряные лисы на них словно подмигнули изумрудными глазами.       — Скоро, — прошептал он сам себе. — Совсем скоро.       В пустой серверной эхом отозвался тихий смех, похожий на шелест ночного ветра в кронах деревьев. Камеры наблюдения моргнули, словно отводя взгляд. А на месте, где рос цветок, осталось только тёмное пятно — как след от ожога на коже реальности.       Бар "Butterfly Dreams" парил над городом — почти буквально. Расположенный на сороковом этаже небоскрёба в районе Causeway Bay, он встретил Дарью и Катю мягким светом и запахом орхидей. Под потолком плыли живые цветы в стеклянных шарах, перемежаясь с бумажными бабочками, которые, казалось, действительно трепетали крыльями.       — Здесь красиво, — выдохнула Дарья, невольно запрокидывая голову. Через панорамные окна открывался вид на вечерний Гонконг — море огней, плывущих в тумане.       Катя мягко улыбнулась:       — Я подумала, тебе нужно место, где можно... выдохнуть.       Они устроились в уютной нише, отгороженной от основного зала живой стеной из глициний. Бармен, словно материализовавшийся из воздуха, принёс им меню в виде складного веера.       — "Лунная роса"? — Дарья подняла бровь, разглядывая список коктейлей. — Звучит загадочно.       — Тебе понравится, — Катя сделала знак бармену. — Там есть джин и что-то похожее на росу. Буквально.       Дарья откинулась на мягкую спинку дивана, чувствуя, как напряжение последних часов начинает отпускать. Разговор с Вольфгангом всё ещё пульсировал где-то на краю сознания, но здесь, под парящими цветами, даже его угрозы казались менее реальными.       Бармен принёс их напитки — прозрачные бокалы, в которых переливалась жидкость, похожая на лунный свет. На поверхности действительно собирались капли, похожие на росу.       — За что пьём? — спросила Катя, поднимая свой бокал.       — За правду? — Дарья посмотрела на неё пристально. — Кстати, о правде...       Она сделала глоток — напиток оказался удивительно свежим, с нотками чего-то неуловимо знакомого, как запах детства.       — Ты же говорила, что не всегда жила тут, — развила мысль Дарья. — Кто ты по-настоящему? Как ты попала в Гонконг?       Катя повернула бокал в руках, и лунный свет заиграл в жидкости странными узорами.       — Я много путешествовала, — она улыбнулась легко, но в глазах мелькнуло что-то древнее. — Это долгая история...       Бабочка под потолком спланировала вниз, зависнув между ними на мгновение. Дарья могла поклясться, что видела, как шевелятся её бумажные крылья.       — У нас есть время, — Дарья подалась вперёд. — И после сегодняшнего... разговора с Вольфгангом, я думаю, мне нужно знать больше.       Улыбка Кати стала задумчивой:       — Что он тебе сказал?       — Что я — мост между мирами. Что моя кровь... особенная, — Дарья покачала головой. — И что без его помощи я стану опасной.       Катя издала тихий звук, похожий на шелест листьев:       — Конечно, он так сказал.       Она провела пальцем по краю бокала, и звук отозвался где-то в глубине бара странным эхом. Бабочки над их головами закружились быстрее.       — Знаешь, что общего между кодом и фольклором? — спросила она внезапно. — Оба хранят паттерны. Истории, повторяющиеся снова и снова, как функции в программе.       Она сделала глоток, и Дарья заметила, как свет в баре стал чуть мягче, словно подстраиваясь под её слова.       — Я была... хранителем таких историй. Давно, — продолжила Катя. — В лесах, которых больше нет. В местах, которые теперь существуют только в памяти.       За окном проплыло облако, на мгновение затемнив огни города. В его очертаниях Дарье почудились силуэты деревьев.       — А теперь ты хранишь код, — произнесла она тихо.       Катя кивнула:       — Времена меняются. Мы меняемся вместе с ними, — она посмотрела на Дарью внимательно. — Как и ты сейчас.       Бабочка снова пролетела между ними, и на этот раз Дарья была уверена — она видела, как та подмигнула ей бумажным глазом.       Катя прикрыла глаза, и её голос изменился — стал глубже, древнее, словно доносился из-под толщи времени:       — Наша деревня стояла на краю леса, где папоротники цвели золотом в летнюю ночь, а волки знали каждого жителя по имени, — она очертила пальцем край бокала. — Мы не боялись темноты. Мы были её частью.       Дарья почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Телефон в её кармане вдруг стал теплым, живым. Она достала его, и экран засветился сам собой — но не привычным голубоватым светом, а глубоким, зеленым, как старый мох.       — Бабушка учила меня собирать травы, — продолжала Катя. — Знать их имена — не те, что в книгах, а настоящие, шепотные. Она говорила: "Мы не ведьмы, мы — хранители границы. Там, где лес встречается с полем, где тень сливается со светом".       На экране телефона появились размытые образы: молодая девушка в длинном платье, склонившаяся над цветами, старая женщина, чьи руки словно светятся в сумерках, тропинка, уводящая в зелёный полумрак.       — Я помню запах дыма от нашей печи, — Катя улыбнулась, но в улыбке таилась печаль. — Помню, как пахли травы, развешенные под потолком. Помню песни, которые пели женщины по вечерам — не для людей, для леса.       Дарья смотрела, как картинки на экране становятся четче, словно проявляясь из тумана времени. Она видела деревенскую улицу, заросшую высокой травой, дома с резными наличниками, колодец, вокруг которого вились странные узоры — то ли вырезанные, то ли выросшие сами собой.       — А потом пришёл он, — голос Кати дрогнул. — Появился в начале осени, когда листья только начинали золотиться. Красивый, статный, с глазами цвета грозового неба.       На экране возник мужчина — высокий, в дорогом городском костюме, неуместном среди деревенской простоты. Он улыбался, глядя прямо в камеру, и в его улыбке было что-то хищное, что-то неправильное — но Дарья понимала, почему молодая Катя этого не заметила.       — Назвался исследователем фольклора, — Катя провела пальцем по запотевшему стеклу бокала. — Говорил так красиво о старых традициях, о важности их сохранения. Спрашивал о наших обычаях, записывал песни. А я...       Она замолчала, и в этой паузе словно сгустились все несказанные слова о первой любви и первом предательстве.       На экране замелькали новые сцены: Катя и незнакомец гуляют по лесу, она показывает ему тайные тропы, священные места. Он смотрит на неё с восхищением, но за этим восхищением таится что-то ещё — голод, расчёт, темнота.       — Я была такой глупой, — прошептала Катя. — Думала, он видит во мне особенную. Думала, он понимает нашу связь с лесом. А он искал...       Она оборвала себя, поднося бокал к губам. Дарья заметила, как дрожит её рука.       На экране появилась поляна, залитая лунным светом. Молодая Катя смеётся, кружится среди светлячков. Незнакомец наблюдает за ней, и его тень на земле растёт, искажается, принимает очертания чего-то древнего и страшного.       — Он сказал, что хочет показать мне особенное место, — голос Кати стал совсем тихим. — Место, где тонка грань между мирами. Я пошла за ним, счастливая, влюблённая...       Картинка на экране задрожала, размываясь по краям. Дарья видела, как пара углубляется в лес, как деревья смыкаются за ними, как тени становятся гуще, живее.       — Я чувствовала себя такой счастливой, — Катя смотрела куда-то сквозь время. — Такой особенной. Такой...       Она замолчала, и в этой тишине было больше боли, чем в любых словах. Бабочки под потолком замерли, их крылья застыли в воздухе. За окном облака сгустились, скрывая огни города. Танцевальная музыка в баре резко контрастировала с настроением ее рассказа. Экран телефона потемнел, последние образы растаяли, оставив после себя только чувство надвигающейся беды. Дарья хотела спросить, что случилось дальше, но что-то в лице Кати остановило её.       — А потом… — Катин голос дрогнул, но не затих. — Потом духи леса приняли меня.