Часть 1

Ночь в Кеттердаме давила, как всегда. Влажная, пропитанная запахом рыбы и грязных денег, она просачивалась сквозь щели ставен, отравляя сон тех, кто не мог позволить себе крепкие стены и хорошую охрану. Каз Бреккер ворочался на жесткой кровати, мучаясь от кошмара. Он видел его снова. Всегда видел, стоило только закрыть глаза. Тусклый, грязный свет керосиновой лампы, мерцающий предательскими бликами на поверхности грязного пола. Сырой, отвратительно скользкий от плещущейся под ногами воды — той самой воды, что отнимала его. Джорди. Крохотный, жалкий силуэт брата, барахтающегося в холодной бездне. Его лицо, искаженное ужасом и мольбой. Крик, тонкий и отчаянный, вначале рвущий тишину, а потом медленно, мучительно затихающий под толщей воды. Всплески становились все слабее, пока не исчезали совсем. Каждый раз, когда Каз закрывал глаза, кошмар начинался заново. Каждый раз он чувствовал ледяной холод, проникающий в кости. Каждый раз он был там, беспомощный, прикованный к месту, не в силах протянуть руку, не в силах спасти. Каждый раз его сковывал приступ удушья, будто он тонул вместе с Джорди. Каз проснулся с хриплым, рваным выдохом, словно легкие отказывались наполняться воздухом. Рубашка, мокрая от холодного пота, липко обтянула тело. Темнота комнаты давила на него, казалась осязаемой и намеренно сгущенной, чтобы усилить его мучения. Каз стиснул зубы до боли в челюстях. Слабость. Она ему была непростительна. Не мог себе позволить быть уязвимым. Он был Казом Бреккером, гением преступного мира, человеком, которого боялись и уважали. Он всегда был крепостью, неприступной стеной, скрывающей за собой бездну. Но сегодня ночью внутри все дрожало, как карточный домик под порывом ветра. Каз чувствовал, что его контроль рушится, как тьма, которую он так тщательно скрывал, вырывается наружу. В такие моменты он не был Казом Бреккером. Он был Казом Ритвельдом, мальчиком, потерявшим брата. И это невыносимо. Легкий скрип половиц заставил его насторожиться. Незваный гость. Обычно это вызывало прилив ледяной ярости, готовность разорвать любого, кто осмелится нарушить его территорию. Но сегодня… сегодня он узнал походку. Тихую, практически бесшумную, но безошибочно ее. Сердце, и без того сбитое с ритма кошмаром, вдруг забилось ровнее. Он не стал спрашивать "Кто здесь?", не стал хвататься за трость. Каз знал. Потому что даже в кромешной тьме, даже в полубезумном состоянии после кошмара, он безошибочно узнавал ее. Ее запах — тонкий аромат специй и морской соли, — проникал в его сознание, словно якорь, возвращающий его в реальность. Её дыхание — тихое и ровное — успокаивало больше любых слов. И вот, в темноте проступила фигура. Каз даже не сомневался, кто это. Он видел ее силуэт не глазами, а чувствовал кожей. — Каз? — прошептала Инеж. Ее голос, как всегда, тихий, почти неслышный, но для него — громче грома. В нем — тревога, забота, сочувствие. Все то, что она так тщательно скрывала от всего мира, но что всегда безошибочно проявлялось рядом с ним. — Я услышала... — она осеклась, зная, что ему не нравится, когда кто-то вторгается в его личное пространство, когда кто-то видит его уязвимость. — Мне просто жарко, — процедил он сквозь стиснутые зубы, отворачиваясь от нее, словно мог физически отгородиться от ее взгляда. — Все в порядке. Иди спать, Инеж. Инеж не двинулась с места. Она знала его слишком хорошо. Слишком долго работала с ним, жила рядом, делила опасности и секреты. Она видела больше, чем кто-либо, видела трещины в его тщательно выстроенной броне, моменты уязвимости, которые он так отчаянно пытался скрыть от всего мира. Она знала, что его слова — ложь, защитная стена, которую он воздвигал, чтобы никто не мог добраться до его истинного "я". — Я слышала крики, Каз, — настаивала она, её голос оставался тихим, но приобрел стальную твердость. Инеж не собиралась отступать. Каз сжал кулаки до побелевших костяшек. — Это не твое дело, — прорычал он, отчеканивая каждое слово. В голосе звучала угроза, предупреждение, но Инеж не испугалась. Она знала, что это тоже часть его защиты, попытка оттолкнуть ее, чтобы уберечь от той тьмы, что бушевала внутри него. Инеж подошла ближе, ее тень окутала его. Она не прикоснулась к нему, но ее присутствие, само по себе, было утешением. — Ночь снова добралась до тебя, — тихо проговорила Инеж. Она не стала касаться темы кошмаров напрямую, не стала называть вещи своими именами, зная, как он этого не переносит. Вместо этого Инеж говорила метафорами, языком теней, на котором они часто общались, когда слова становились бессильны. Она знала его, как никто другой, и, возможно, именно поэтому он так яростно сопротивлялся её присутствию в этот момент. — Я не просил тебя приходить, —огрызнулся Каз, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более холодно и отстраненно. Он чувствовал, как внутри поднимается волна злости – на себя, на кошмар, на Инеж, за то, что видела его таким. — Оставь меня в покое. — Он хотел, чтобы она ушла, исчезла, оставила его наедине со своей тьмой. Каз всегда был один, и это было его правилом. Инеж будто была частью этой комнаты, вросшей в тени и тишину. Она не отвечала на его злость, не пыталась его успокоить или переубедить, а просто ждала, терпеливо и непоколебимо. — Я знаю, — тихо ответила Инеж после долгой паузы. В её голосе не было ни обиды, ни сожаления, лишь спокойная уверенность. — Ты никогда не просишь о помощи, Каз. Ты всегда предпочитаешь нести всё в себе. — Она сделала шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и теперь Каз мог видеть в её глазах отражение лунного света и… что-то ещё. Что-то, что он не мог, или не хотел, называть. — Но я всё равно здесь. И я не уйду. Инеж медленно подошла к кровати и села на самый край, оставляя между ними внушительное расстояние. Она не нарушала его личное пространство, не пыталась приблизиться, зная, что сейчас это только оттолкнет его. Инеж просто была рядом, в пределах видимости, готовая в любой момент отступить, если это потребуется. Тишина, обычно давящая и гнетущая, на этот раз казалась какой-то иной, почти умиротворяющей. Единственным звуком, нарушавшим её, было его прерывистое, неровное дыхание. Каз чувствовал, как она даёт ему время прийти в себя, собраться с мыслями. Не станет торопить его, не станет задавать лишних вопросов. Инеж просто будет рядом, пока он не будет готов заговорить. И это, как ни странно, утешало. Его разум, обычно кипящий от планов и стратегий, на время успокоился. — Джорди, — пробормотал он, прежде чем успел подумать. Слово сорвалось с его губ, как осколок стекла. Инеж ничего не сказала. Она просто ждала. И он заговорил. Говорил с трудом, отрывисто, словно слова были чужими и неуклюжими в его устах. Казалось, что он заново учился говорить, каждое слово давалось с усилием, как будто его вырывали из самой глубины его души. Каз рассказал ей только о кошмаре. О тусклом свете, дрожащем на грязной воде, словно предвестник беды. О ледяном холоде, сковывающем тело и душу, парализующем волю. И о крике... крике, который преследовал его всю жизнь, раздавался эхом в его снах и наяву, не давая забыть, напоминая о его беспомощности. Он хотел рассказать больше. Хотел рассказать о вине, которая грызла его изнутри, о бессилии, которое преследовало его повсюду, о боли, которая никогда не отпускала его, словно клеймо, выжженное на сердце. Но слова застревали в горле, словно кость, не давая ему вздохнуть свободно. Это было слишком личное, слишком уязвимо, слишком... страшно. Голос слегка дрожал, но Каз продолжал говорить, почти веря, что, высказав хотя бы часть кошмара, сможет немного облегчить свою ношу. Словно исповедуясь, он выкладывал перед Инеж маленькие кусочки тьмы, надеясь, что она сможет их вынести, и, может быть, даже понять. Когда он закончил говорить, тишина обрушилась на комнату с новой силой. Каз чувствовал себя опустошенным, вывернутым наизнанку. Он ждал. Ждал осуждения, которое считал заслуженным. Ждал жалости, которую презирал. Ждал совета, который бы всё равно проигнорировал. Он ждал чего угодно, кроме... — Я слышу тебя, Каз. Не "Я понимаю", как будто она могла в полной мере постичь глубину его кошмара. Не "Всё будет хорошо", пустая ложь, которой он никогда бы не поверил. Просто: "Я слышу тебя". И в этих словах заключалось больше сочувствия и поддержки, чем в любых утешениях. И этого оказалось достаточно. Странным образом, этого было достаточно. — Закрой глаза, Каз, — тихо сказала она. — Просто… слушай. Слушай, как бьется твое сердце. Слушай, как ветер воет в щелях. Просто слушай, Каз, и будь здесь. Инеж тихо запела. Короткую, тихую мелодию на родном языке. Ее голос, как легкий бриз, мягко коснулся его. Каз сосредоточился на успокаивающем ритме. Он почувствовал, как будто его медленно вытягивают из трясины, в которой он барахтался. Трясина — это его собственные воспоминания, его страхи, его прошлое. И голос Инеж — как крепкая веревка, надежно зафиксированная в настоящем, дающая ему опору. Звуки города, обычно вызывающие лишь раздражение и подозрение, теперь сливались в единый, приглушенный фон. Он не анализировал каждый шорох, не выискивал в темноте потенциальные угрозы. Впервые за долгое время, Каз просто позволял звукам быть. Мелодия менялась, перетекая из грустной в более светлую, почти игривую. Каз не понимал о чем она поет. О свободе? О надежде? О чем-то, чего он, Каз Бреккер, почти разучился желать? Он почувствовал теплое прикосновение к своей руке. Легкое, словно касание крыла бабочки. Инеж. Она осторожно переплела его пальцы со своими. Каз не вздрогнул, не отдернул руку. Наоборот, он непроизвольно сжал ее ладонь. Ответ был тихим, успокаивающим. Аромат, едва уловимый, но такой знакомый, наполнил воздух. Специи. Корица, гвоздика, кардамон... Запах дома. Запах, который он почти забыл. Запах, который вызвал в памяти смутные образы матери, склонившейся над печью. Голос Инеж затих. Руку она не убрала. Каз, все еще с закрытыми глазами, предчувствовал приближение Инеж. Затем ощутил ее дыхание на щеке, уловил легкий аромат духов. Она шепнула что-то на своем родном языке, что-то успокаивающее, ободряющее. Наконец, Каз почувствовал легкий поцелуй в лоб. Мгновенный, невесомый. Каз хотел отстраниться. Каждое волокно его тела вопило об этом. Мозг посылал отчаянные сигналы — разорвать контакт, выстроить стену, спрятаться за маской безразличия. Однако он не двигался. Инеж держала его руку, не крепко, но уверенно, и этого касания было достаточно, чтобы парализовать его тело. Его разум метался, как загнанный зверь, но плоть, предав волю, оставалась неподвижной. Каз не знал, почему он не оттолкнул ее. Может быть, устал от вечной войны с самим собой. Может быть, он просто не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Каз не знал, как долго они сидели так, в темноте, под тихую мелодию. Но когда он снова открыл глаза, мир казался немного светлее. — Спасибо, — прошептал он, глядя на Инеж. — Всегда. Она встала, собираясь уходить. — Инеж, — остановил ее Каз. Девушка обернулась. — Останься, — тихо сказал он. — Просто... останься. Инеж кивнула. Она снова села на край кровати, но на этот раз ближе. Не прикоснулась к нему, но этого и не требовалось. Ее присутствие, само по себе, было защитой от кошмаров, от тьмы, которая преследовала его. Этой ночью Каз Бреккер, ублюдок из Бочки, заснул сном, который был спокойнее, чем он мог себе представить. И Инеж Гафа, Призрак, осталась рядом, охраняя его сон. Потому что даже самый закаленный преступник нуждался в ком-то, кто мог бы успокоить его ночной груз.