Начало конца.

Летний Бруклин кипел привычной суетой. Шум города был оглушительным: гул проезжающих машин, звонки велосипедистов, голоса торговцев на рынках, которые оживленно предлагали спелые фрукты и свежую выпечку. Периодически где-то издалека доносились смех детей и лай собак. Все это смешивалось с ароматами жареной еды и летнего горячего асфальта. Карлотта, однако, была далеко от этого ритма жизни. Несколько дней она провела в своей квартире, запертая в четырех стенах, изо всех сил пытаясь справиться с непрекращающейся тошнотой. Малейшая мысль о еде заставляла её желудок сжиматься в болезненных спазмах. Отсутствие аппетита и постоянная слабость лишили её сил даже на простые бытовые дела. Она отпросилась с работы, надеясь, что время и отдых помогут ей восстановиться, но состояние с каждым днем становилось только хуже. Тошнота сопровождалась головной болью, которая постепенно переходила в мучительную мигрень. Свет в комнате раздражал её до слёз, а шумы с улицы, которые раньше казались частью жизни, стали невыносимыми. Бруклин за окном жил своей энергичной жизнью, но Карлотта была вне этой реальности, погружена в свои тревоги и физические страдания, которые стали для неё ежедневной борьбой. Этим летним днем она лежала на кровати, укрывшись тонким покрывалом, пытаясь хоть немного отвлечься от дискомфорта. Но мысли о том, что с ней происходит, не отпускали её ни на минуту. …Спустя пару дней Карлотта начала чувствовать себя немного лучше. Тошнота отступила, хотя в теле все еще ощущалась слабость. Она смогла подняться с постели и привела в порядок свою квартиру. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь занавески, добавляли комнате уюта, и это помогало ей отвлечься от мрачных мыслей. Закончив уборку, Карлотта, привычно взяв телефон, открыла календарь. Проведя пальцем по экрану, она остановилась на сегодняшней дате, а затем её взгляд упал на дни, отмеченные неделями ранее. Внезапно что-то неприятно екнуло у неё в груди. «Задержка?» —прошептала она сама себе, подсчитывая дни. Пять... Нет, уже шесть. Шесть дней. Шок накрыл её волной. Её дыхание замедлилось, и она смотрела на календарь, как будто он мог дать ей ответы. Мысль о том, что это может означать, казалась совершенно нереальной. Дети? Ей было всего двадцать три. Она любила свою работу флористом, окружённую яркими цветами и ароматами природы, но её жизнь была далека от стабильности, необходимой для того, чтобы заботиться о ребёнке. "Я не готова," — подумала она, чувствуя, как паника постепенно пробирается в её мысли. Карлотта знала, что не сможет дать маленькому человеку то, что он заслуживает. Как она могла, если её собственная жизнь ещё только набирала обороты? Да и с виновником данного торжества Карлотта сейчас не особо ладит. Карлотта и Баки снова расстались, как это происходило уже множество раз. Их отношения напоминали бесконечные качели, которые то стремительно поднимались вверх, даря мгновения счастья, то резким толчком падали вниз, оставляя раны и боль. Никто из них не мог объяснить, почему они никак не могли поставить точку. Быть вместе становилось мучительно сложно, но каждый раз, когда они пытались уйти друг от друга, жизнь будто вновь их сводила. Карлотта вспомнила их последнюю ссору. Баки был раздражен, как всегда, когда чувствовал себя в ловушке — эмоциональной или жизненной. А она, истощенная их постоянными конфликтами, просто сказала, что больше не может. Они расстались практически молча, без громких слов и обвинений, как будто это стало обычным делом, повторяющимся циклом. Теперь Баки был в Чикаго. Он сказал, что ему нужно время, чтобы "разгрузить голову". Карлотта знала, что он использует поездку не только для того, чтобы собраться с мыслями, но и для обсуждения нового проекта, связанного с его работой. Это была своеобразная попытка снова найти себя — в городе, где он мог быть просто Баки, без сложных отношений, без давления, без неё. Немного упокоившись, Карлотта решила, что настало время прекратить гадать и узнать правду. Она надела свои любимые кеды, вдохнув свежий воздух, который, казалось, немного прояснил её мысли, и отправилась в аптеку. Весь путь до магазина был словно в тумане, шум города сливался в один гул, от которого снова начинало болеть голова. Аптека, с её холодным белым светом и ровными рядами коробочек, казалась почти стерильным убежищем от хаоса её мыслей. Карлотта взяла несколько тестов и поспешила к кассе, почти избегая встречаться глазами с фармацевтом. По дороге домой головная боль вернулась, а вместе с ней подкатила новая волна тошноты. Карлотта едва добралась до своей квартиры, дрожащими руками открыла дверь и направилась в ванную. Встав перед зеркалом, она посмотрела на своё отражение. Усталое лицо, чуть растрёпанные волосы — всё это выглядело так, будто мир вокруг рушился. Она открыла упаковки, следуя инструкциям, и провела несколько тестов. Поставив их на раковину, Включив таймер на телефоне, Карлотта начала ходить из стороны в сторону, словно этим могла ускорить время. Её мысли метались между надеждой и страхом. "Прошу, хоть бы одна полоска," — повторяла она про себя словно заклинание. Когда таймер прозвенел, Карлотта остановилась, почувствовав, как сердце громко застучало в груди. Она подошла к раковине и взглянула на первый тест. Две полоски. Словно в подтверждение её опасений. Карлотта взяла второй тест, потом третий — все оказались положительными. В горле встал ком, глаза наполнились слезами, но она сдерживалась из последних сил. Наконец, сделав глубокий вдох она медленно вышла из ванной. Её пальцы дрожали, когда она открывала телефон. Карлотта нашла контакт ближайшей клиники и записалась на приём к врачу. Ей нужно было услышать подтверждение, понять, что делать дальше. Сейчас, стоя в своей комнате, она чувствовала себя так, словно мир вокруг нее перестал быть прежним. Новый этап жизни начинал пугать её своей неизвестностью. …Спустя три мучительных дня ожидания Карлотта наконец смогла попасть на прием к врачу. Пройдя в кабинет, она уселась на холодный пластиковый стул напротив врача и начала рассказывать о своем состоянии. Её голос дрожал, когда она перечисляла симптомы: бесконечная тошнота, частые головные боли, которые ни одно лекарство не смогло унять. Она также упомянула о задержке и о том, что несколько тестов показали две полоски. Врач слушал её внимательно, изредка кивая, после чего принялся задавать однотипные вопросы. Сколько дней длились головные боли? Когда началась тошнота? Были ли случаи потери сознания? Карлотта, ощущая себя словно на допросе, отвечала, как могла, порой повторяя уже сказанное. Когда осмотр завершился, врач взглянул на неё с лёгкой тревогой в глазах. — Мисс Дельвеккио, я не вижу признаков беременности, — сказал он мягко, но решительно. Эта фраза застала её врасплох, заставив нахмуриться. — Однако я обеспокоен вашим состоянием. Для того чтобы исключить возможные причины, я назначу вам анализ крови и МРТ. Карлотта кивнула, стараясь сохранять самообладание. Следующие пару часов она провела, проходя все необходимые процедуры. После этого она оказалась в коридоре больницы, где должна была подождать результатов анализов. Её охватило знакомое чувство дискомфорта, когда она огляделась вокруг. Белые стены с лёгким зеленоватым оттенком, таблички на дверях кабинетов, звуки шагов и глухие разговоры врачей — всё это вызывало у неё непереносимое ощущение тревоги. Но больше всего её беспокоил запах больницы. Этот резкий запах стерильности — смеси антисептика и лекарств — всегда действовал на неё угнетающе. С самого детства она не переносила больницы. Каждый поход туда в её юные годы заканчивался истерикой: слёзы, страх, попытки убежать. И хотя годы шли, ощущение неприязни никуда не делось. Она тяжело вздохнула, проводя рукой по лбу, где вновь начала пульсировать ноющая боль. Мысли о том, что скажут врачи, казались невыносимыми, но выбора у неё не было. Карлотта облокотилась на холодную спинку стула, пытаясь отвлечься на безликие лица проходящих мимо людей, но тревожное ожидание словно застыло внутри неё. Карлотта осторожно открыла дверь кабинета, в котором её ожидали результаты. Помещение было оформлено предельно функционально: белые стены, пара плакатов с анатомическими схемами, металлическая стойка с медицинскими инструментами. На столе у врача стояли аккуратные стопки бумаг, планшет и компьютер, а в углу подоконника неожиданно разместился небольшой горшок с ярко-зелёным алоэ, добавляя жизни этой строгой обстановке. За столом сидела приятная женщина лет пятидесяти с проблесками седины в тщательно уложенных волосах. Её глаза за тонкими очками лучились мягким светом, а на лице играла едва заметная улыбка. Это и была мисс Эверли — врач, к которой направили Карлотту. Она подняла взгляд и жестом предложила девушке присесть на стул напротив. — Присаживайтесь, Карлотта, — сказала она спокойным, обволакивающим голосом. Карлотта, почувствовав лёгкое напряжение в голосе врача, всё же последовала приглашению. Сев, она заметила, что её пальцы нервно сжимают ремешок сумки, но справиться с тревогой было невозможно. Карлотта пыталась понять: к чему эти приветливость и улыбка? Это хорошие новости? Или их ещё с учёбы учили лицемерить, чтобы успокаивать пациентов, даже если всё плохо? На мгновение её мысли унесли её в прошлое. Её мама когда-то настаивала на том, чтобы Карлотта поступала в медицинский университет. Это, по мнению матери, было бы "практично" и "перспективно". Карлотта, однако, всегда знала, что её душа принадлежит искусству и природе, а не больничным коридорам и стерильным операционным. Но теперь, сидя напротив мисс Эверли, она задумалась: как эти люди, врачи, могут так спокойно смотреть в глаза пациентам, улыбаться, зная, что через секунду их слова могут перевернуть чью-то жизнь навсегда? Мисс Эверли медленно положила распечатки анализов на стол, внимательно посмотрев на Карлотту. Она слегка вздохнула, как будто набиралась сил, чтобы сказать нечто важное. — Карлотта, — начала она мягким, но профессиональным тоном, — я внимательно изучила ваши результаты. У вас диагностирована опухоль головного мозга. Злокачественная. Слова врача словно эхом отдались в её голове. На мгновение Карлотта почувствовала, как комната начала кружиться. Она цеплялась за слова, как за обрывки воздуха, но до конца понять их смысл было невозможно. Злокачественная опухоль. Эти слова звучали как приговор. Карлотта смотрела на мисс Эверли, но чувствовала, что находится где-то далеко, словно изолированная от происходящего. Доктор продолжала говорить. Она объясняла про методы лечения, про возможные операции и химиотерапию, приводила примеры успешных историй других пациентов. Её голос был тёплым, как будто она искренне пыталась внушить надежду. Но Карлотта не слышала её. Она утонула в собственных мыслях. Перед её внутренним взором возник образ Баки. Как бы он отреагировал, узнав об этом? Карлотта пыталась представить его лицо: смущённое, обеспокоенное, возможно, растерянное. Что бы он сказал? Возможно, что-то вроде: "Мы справимся. Я с тобой." Но одновременно она понимала, что их отношения слишком хрупкие, чтобы надеяться на его поддержку. Затем мысли переключились на её подругу и напарницу по работе. Эта жизнерадостная девушка всегда находила способ подбодрить Карлотту в самых сложных ситуациях. Её голос с насмешливой ноткой словно прозвучал в голове: "Это всё херня. Мы постараемся вылезти из этого дерьма, как обычно." Эти слова, даже мысленно, вызвали у Карлотты лёгкую улыбку, но тут же вернулась реальность. Она поднялась и вышла из кабинета, сжимая в руках свои анализы. Её сердце билось глухо и ритмично, словно предупреждая её о том, что борьба только началась. Карлотта медленно шагала по улицам Бруклина, наблюдая за людской суетой. Её взгляд скользил по лицам прохожих, которые смеялись, разговаривали, наслаждались теплым летним вечером. Кто-то сидел в кафе, обсуждая планы на выходные, кто-то прогуливался с детьми, слушая их радостный смех. В этом потоке счастья и беззаботности Карлотта чувствовала себя чужой. Она словно находилась на другой стороне стекла, наблюдая за тем, что больше не доступно ей. Её мысли раз за разом возвращались к словам мисс Эверли: лечение нужно начинать как можно скорее. Эти слова звучали в её голове настойчиво, но не вызывали желания действовать. Она ощущала, что всё это больше не важно. Ей было плевать на инструкции, графики процедур и обещания врачей. Она думала о том, что так и не успела сделать — мечты, которые оставались просто мыслями; поездки, которые она откладывала; люди, с которыми хотелось быть ближе, но всё не складывалось. Когда солнце начало медленно садиться, окрашивая небо мягким оранжево-розовым оттенком, Карлотта зашла в ближайший магазин. Её шаги были уверенными, но пустыми, как будто двигала ими инерция. Она выбрала бутылку красного вина, не задумываясь о последствиях, и направилась домой. Вернувшись в свою тихую, пустую квартиру, она подошла к кухонному островку. Карлотта достала бокал, включила музыку — легкую, меланхоличную, которая отражала её состояние. Наливая вино, она смотрела, как темный поток заполняет прозрачный стеклянный сосуд. Не задумываясь, она выпила его залпом, почувствовав, как лёгкая горечь алкоголя притупляет её боль. Она не знала, можно ли ей пить в её состоянии, но это казалось единственным способом хоть немного унять внутреннюю бурю. Музыка продолжала играть на фоне, заполняя тишину комнаты. Карлотта стояла у островка, смотря на пустой бокал. Её лицо застыло в неподвижности, но внутри всё рушилось. Она была не из тех, кто любит жаловаться или разводить драму, но в этот момент эмоции прорвались наружу. Слёзы сами собой потекли по её щекам. Карлотта рыдала, осознавая свою никчемность, свою уязвимость и непонимание, как двигаться дальше. ***Жизнь Карлотты начала меняться стремительно и, как ей казалось, бесповоротно. Больница стала её вторым домом. Она была там настолько часто, что узнала наизусть маршруты до каждого нужного кабинета, а лица врачей и медсестёр стали ей болезненно знакомы. Казалось, что она проводит больше времени среди холодных стен, чем в собственной квартире. Иногда она думала, что в кабинете доктора Эверли можно было бы уже повесить табличку с её именем — настолько часто она здесь появлялась. Каждое посещение больницы превращалось в рутину, но легче от этого не становилось. Иголки, вечно впивающиеся в её руку, и капельницы, оставляющие синяки, становились постоянными спутниками. Боль от уколов больше не вызывала слёз, но раздражение только росло. Таблетки, которые приходилось глотать одну за другой, помогали справляться с тошнотой и головной болью, но оставляли странное ощущение пустоты, словно эта борьба превращала её в машину по поддержанию жизни. Доктор Эверли оставалась её главным врачом и постоянным источником поддержки. Её неизменная улыбка и мягкий тон могли бы быть утешением, но часто они вызывали у Карлотты раздражение. Улыбка мисс Эверли напоминала Карлотте о том, что врачи как-то умудряются сохранять видимость оптимизма, даже когда мир их пациента рушится. Но сильнее всего Карлотту раздражал её психотерапевт — доктор Тернер. Высокий, худощавый мужчина лет сорока с утомительной склонностью к однотипным вопросам. Карлотта видела его чаще, чем своё собственное отражение, и каждый сеанс казался ей испытанием на терпение. — Как вы себя чувствуете, Карлотта? — задавал он привычный вопрос своим ровным голосом. Она едва удерживалась, чтобы не выпалить: "Я умираю, не видно что-ли?" Эти вопросы, эта постоянная необходимость говорить о своих чувствах злили её до глубины души. Она ловила себя на том, что мысленно хочет послать Тернера подальше или наговорить ему грубостей, лишь бы остановить его допрос. Но каждый раз Карлотта сдерживалась, и рассказывала ему о том, как каждый день был похож на предыдущий — больница, капельницы, таблетки, бесконечные уколы. Она уже даже перестала замечать, какой сегодня день недели, всё сливалось в один бесконечный круговорот. Доктор Тернер, привычно склонив голову, слушал её, слегка нахмурившись, как будто размышлял над её словами. Потом он поднял взгляд и произнёс своим ровным тоном: — Это нормальное состояние, Карлотта. Вы проходите лечение, и сейчас ваш организм адаптируется к изменениям. Скоро вам станет легче. Это всё временно. Его слова звучали, как будто были заранее заготовлены. Карлотта, слушая этот стандартный набор фраз, лишь задумчиво смотрела в одну точку. Её мысли закружились, но она не удержалась от внутреннего комментария. "Ну конечно, временно, — подумала она. — Вот они, истинные лицемеры. Улыбаются, успокаивают, говорят о надежде, а потом выписывают всё больше новых рецептов, от которых сдохнешь быстрее, чем от самой болезни." Когда Баки вернулся в Бруклин, он сразу направился к Карлотте. Он стоял на пороге её квартиры, сдерживая волнение, и предложил поговорить, разобраться во всём. Его голос звучал мягко, почти умоляюще, но Карлотта, едва взглянув на него, почувствовала, как внутри всё закипает. Она не хотела, чтобы он видел её такой. Баки любил ту, которая всегда выглядела безупречно: в лёгких платьях, с идеальной укладкой, с улыбкой, которая могла осветить любую комнату. А сейчас перед ним стояла совсем другая женщина. Её волосы, собранные в небрежный пучок, больше напоминали воронье гнездо. На ней была старая пижама, затасканная до дыр, а лицо выглядело уставшим и бледным. Она чувствовала себя чужой в собственной коже. — Проваливай Барнс, — сказала она резко, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Карлотта, пожалуйста, давай просто поговорим, — он сделал шаг вперёд, но она тут же подняла руку, останавливая его. — Я сказала, уходи! — её голос стал громче, и в нём зазвучала злость, которую она копила все эти дни. — Ты думаешь, я хочу, чтобы ты видел меня такой? Ты любил ту, которая всегда была идеальной, а не это... — она махнула рукой на себя, словно показывая, насколько она далека от прежней себя. Баки попытался что-то сказать, но Карлотта перебила его, не сдерживая эмоций. Она начала материть его всеми возможными словами, выплёскивая всю боль и обиду, которые накопились за это время. Её слова были резкими, колкими, но она не могла остановиться. — Я больна, Баки! — выкрикнула она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — И я не хочу, чтобы ты ошивался здесь. Я не хочу, чтобы ты видел, как я разваливаюсь на части. Просто уйди! Баки стоял молча, ошеломлённый её словами. Он хотел что-то сказать, но понимал, что сейчас любые его попытки будут напрасны. Он медленно кивнул, развернулся и ушёл, оставив Карлотту одну. Когда дверь захлопнулась, Карлотта почувствовала, как её ноги подкашиваются. Она опустилась на пол, обхватив голову руками. Её злость сменилась опустошением, но она знала, что поступила правильно. Она не могла позволить ему видеть её такой. На следующий день Баки снова появился на пороге её квартиры. Карлотта, услышав стук в дверь, тяжело вздохнула, уже предчувствуя, что разговор будет нелёгким. Она открыла дверь и встретила его взгляд — спокойный, но настойчивый. Баки стоял, словно ожидая её разрешения войти, но Карлотта лишь скептически посмотрела на него, скрестив руки на груди. — Чего тебе? — спросила она холодно, не скрывая раздражения. Баки, не отворачивая взгляда, задал вопрос, который она никак не ожидала услышать: — Сколько тебе осталось? Карлотта замерла. Её сердце на мгновение остановилось, а затем забилось с новой силой. Она отвела взгляд, пытаясь скрыть эмоции, и ответила тихо, почти шёпотом: — Год. Может, плюс - минус ещё пару месяцев сверху. Так в Интернете пишут. Баки не сказал ни слова. Он просто подошёл к ней, медленно и уверенно, и обнял её. Его руки крепко обвили её, словно пытаясь защитить от всего мира. Карлотта почувствовала тепло его тела, но вместо утешения это вызвало у неё бурю эмоций. Она начала вырываться, толкать его, но Баки не отпускал. — Не брыкайся, истеричка, — сказал он спокойно, но твёрдо, удерживая её в своих объятиях. — Не смей меня жалеть! — выкрикнула Карлотта, её голос дрожал от злости и боли. — Не смей меня успокаивать! Я не хочу твоей жалости, Баки! — Хорошо, — сказал он тихо, его голос звучал спокойно и уверенно. — Ты не хочешь, чтобы тебя жалели, я понял. Я не собираюсь это делать. Я просто буду рядом. Без жалости, без попыток успокаивать тебя. Просто рядом. Карлотта смотрела на него, пытаясь понять, действительно ли он искренен. Её взгляд был полон сомнений и недоверия, но в глазах Баки она не увидела ни капли фальши. Его слова были простыми, без лишних обещаний, без пустых утешений. Это было то, что она хотела услышать. Она тяжело вздохнула и, немного расслабившись, кивнула. Баки, увидев её молчаливое согласие, улыбнулся — не с жалостью, не с сожалением, а с решимостью. Они оба понимали, что впереди сложный путь, но теперь Карлотта знала, что ей не придется идти по нему одной. Баки останется рядом, просто чтобы быть её поддержкой, её опорой, даже если это всё, что он сможет дать. Баки, как и обещал, был рядом. Он приходил каждый день, приносил с собой тепло и спокойствие, которых Карлотте так не хватало. Он рассказывал ей истории — о своей юности, о поездках в Чикаго, о смешных случаях на работе. Его голос был мягким, а манера говорить — непринуждённой, словно он просто делился чем-то важным с близким человеком. Баки называл её Лотти, и Карлотта, к своему удивлению, не возражала. Это имя звучало так уютно, так по-домашнему, что она позволила только ему так её называть. Когда настал день первой химиотерапии, Карлотта чувствовала, как страх сжимает её изнутри. Она сидела в больничном кресле, окружённая белыми стенами и звуками медицинских приборов. Медсестра готовила капельницу, а Карлотта смотрела на иглу, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее. Баки был рядом, сидел на стуле напротив, наблюдая за ней с тихой поддержкой. Когда игла вошла в её руку, Карлотта сжала зубы, стараясь не показать, как это больно. Лекарство начало поступать в её организм, и она почувствовала странное тепло, которое распространялось по венам. Сначала это было терпимо, но вскоре пришла слабость, словно её силы начали покидать её. Головокружение и лёгкая тошнота накрыли её волной, и она закрыла глаза, пытаясь справиться с этим ощущением. Процедура закончилась, но слабость осталась. Карлотта чувствовала себя истощённой, но в то же время она знала, что это только начало. Кошмары стали мучить Карлотту всё чаще. Они приходили внезапно, заставляя её просыпаться среди ночи в холодном поту, с бешено бьющимся сердцем. Однажды, не выдержав, она рассказала об этом Баки. Его лицо стало серьёзным, и он, не раздумывая, принял решение. Он сказал, что будет жить с ней, чтобы быть рядом, чтобы она не чувствовала себя одинокой в эти моменты. Карлотта сначала пыталась возражать, но в глубине души она знала, что его присутствие приносит ей хоть немного покоя. В одну из ночей кошмар снова настиг её. Она проснулась резко, сдавленно вскрикнув, и почувствовала, как её тело дрожит. Но в этот раз Баки был рядом. Он сел на край кровати, обнял её и, не говоря ни слова, поцеловал её в висок. Его прикосновение было тёплым, успокаивающим, словно он пытался забрать её страхи. Со временем Карлотта начала терять вес. Это было неизбежным последствием лечения, которое истощало её организм. Её фигура стала более хрупкой, и в некоторых местах начали проступать кости, что раньше было совсем не заметно. Она смотрела на себя в зеркало и видела, как её тело меняется, как оно становится чужим, но старалась не зацикливаться на этом. Баки, как всегда, находил способ поддержать её, даже в таких моментах. Он подшучивал, с лёгкой улыбкой на лице: — Лотти, ты выглядишь ещё чертовски привлекательно. Как будто специально решила стать моделью. Его слова заставляли её улыбнуться, хоть и с лёгкой грустью. Карлотта знала, что он старается поднять ей настроение, и, несмотря на всё, она ценила его попытки. Баки был рядом, и его юмор, пусть иногда и казался неуместным, помогал ей чувствовать себя немного лучше. В его глазах она всё ещё оставалась той самой Карлоттой, которую он любил, несмотря на все изменения. Следы от бесконечных инъекций и процедур становились всё более заметными на руках Карлотты. Руки, которые когда-то казались нежными и безупречными, теперь были покрыты небольшими синяками и точками от уколов. Это стало её новой реальностью, ещё одним напоминанием о битве, которую она вела ежедневно. Её волосы, когда-то густые и волнистые, начали редеть. Каждый раз, когда Карлотта смотрела в зеркало и видела, как пряди становятся всё короче, это приносило ей щемящую боль. Однажды, глядя на себя после очередного мытья головы, она поняла, что не хочет больше наблюдать за этим процессом. Решение пришло внезапно, но уверенно: Карлотта решила обстричь волосы полностью. Баки, как всегда, оказался рядом. Он поддержал её в этом решении, не сказав ни слова, что могло бы отговорить её. Когда волосы были подстрижены, и Карлотта посмотрела на своё отражение, она почувствовала странное облегчение, но вместе с тем и уязвимость. Баки, заметив её лёгкое беспокойство, на следующий день принёс ей платок, мягкий и лёгкий, с нежным узором, который подчёркивал её природную красоту. — Вот, Лотти, — сказал он, протягивая ей платок. — Думаю, он тебе подойдёт. И ты будешь выглядеть в нём уверенно, хотя ты всегда выглядишь потрясающе. Карлотта развернула подарок и на мгновение задержала взгляд на Баки. В его глазах она видела не жалость, а искреннюю заботу и желание помочь ей чувствовать себя сильнее. Она надела платок, повязав его вокруг головы, и, посмотрев на себя в зеркало, улыбнулась краем губ. Это была маленькая, но важная деталь, которая помогала ей вернуть уверенность в себе. В один из дней, Баки появился на пороге её квартиры с букетом цветов в руках. Карлотта посмотрела на него, как на больного, с выражением лёгкой растерянности и скрытого недоумения. В её взгляде читался молчаливый вопрос, на который она не собиралась сразу получать ответ. Она скрестила руки на груди и, с легкой долей сарказма, сказала: — Ну, ладно, Барнс, ты официально меня удивил. Я точно помечу этот день в календаре. А теперь расскажи, что за роскошь ты притащил. Баки улыбнулся, держа букет чуть ближе к себе, словно он был чем-то сокровенным. — Пионы, — ответил он, уверенно и слегка игриво. — Всё как ты любишь. Карлотта скептически прищурилась, её тон стал чуть более резким: — Неужели мне нужно было быть на грани смерти, чтобы ты решил принести мне цветы? Её слова звучали как вызов, но Баки остался спокойным. Он прошёл мимо неё, поставил букет в вазу, которую нашёл на кухонном островке. Его движения были спокойными, но уверенными, словно он заранее знал, что это ей нужно, даже если она сама не признается. Закончив, Баки повернулся к Карлотте и подошёл ближе. Он остановился на мгновение, улыбнулся, а затем наклонился, чтобы поцеловать её в лоб. Его прикосновение было нежным и теплеющим. — Лотти, ты всегда говорила, что цветы — это пустая трата денег, — сказал он мягким голосом. — Но, знаешь, я подумал, что теперь это не важно. Сейчас мне просто хотелось сделать тебе приятно. Карлотта молча посмотрела на него, в её взгляде мелькнула смесь удивления и благодарности. Она не нашла слов, чтобы ответить, но внутри почувствовала, как нечто теплое и нежное начало растапливать её привычную броню. Время шло и с каждым новым днем Карлотте становилось всё хуже. Её тело, когда-то сильное и живое, теперь казалось ей чужим. Она много спала, почти не ела, и её кожа, которая раньше была мягкой и упругой, стала сухой и шершавой. Карлотта чувствовала, как болезнь медленно забирает её силы, оставляя лишь слабую тень прежней себя. Баки был рядом, как и обещал. Когда Карлотта не могла подняться с кровати, он носил её на руках, словно она была лёгкой, как перышко. Он укрывал её несколькими одеялами, чтобы согреть, ведь она часто замерзала, даже в тёплые дни. Баки заботился о ней с такой нежностью, что Карлотта иногда чувствовала себя виноватой за то, что он видит её в таком состоянии. Однажды Баки решил отвезти её на озеро, где они впервые поцеловались. Это место было особенным для них обоих, и он надеялся, что оно принесёт ей хоть немного радости. Карлотта, несмотря на слабость, согласилась. Когда они приехали, она смотрела на воду, которая блестела под солнечными лучами, и вспоминала тот день, когда всё было иначе. Баки сидел рядом, держа её руку, и они молчали, наслаждаясь моментом. Но её организм постепенно сдавался. Болезнь, которая сидела внутри неё, сшибала её с ног, не оставляя шансов на передышку. Карлотта чувствовала, как её тело становится всё слабее, как оно больше не справляется с нагрузкой. Со временем и зрение Карлотты начало резко ухудшаться. Она часто щурилась, пытаясь разглядеть что-либо, и это начинало её раздражать. Однажды, сидя на кухне, она заметила, как Баки протянул ей что-то красное. — Что это? — спросила она, чуть прищурившись, чтобы рассмотреть объект в его руке. — Клубника, — ответил он с лёгкой улыбкой. Карлотта взяла ягоду и осторожно попробовала её. Но, сделав небольшой укус, она нахмурилась. — Я ничего не чувствую, — сказала она, разглядывая недоеденную ягоду в своей руке. Баки явно растерялся, но быстро нашёлся: — Видимо, меня обманули. Это фальшивая клубника. Наверное, стоит в следующий раз пойти в другой магазин, — отшутился он и встал, направляясь в гостиную. Через минуту Карлотта услышала, как что-то громко упало. Она нахмурилась и, собрав немного сил, пошла в зал, опираясь на мебель, чтобы не потерять равновесие. Там, в центре комнаты, на полу лежали рассыпанные журналы. А Баки сидел на диване, склонив голову, с видом, в котором сквозило чувство вины и усталости. Она медленно подошла ближе и села рядом с ним. Её хрупкая рука аккуратно обняла его за плечи, и она тихо сказала: — Баки, не вини себя. Пожалуйста, перестань. Баки повернул голову, взглянув на неё, и обнял её в ответ, словно стараясь найти в этом жесте утешение и силы. Однажды Карлотта открыла глаза и сразу поняла, что находится в больнице. Взгляд блуждал по стерильным белым стенам, глухой шум аппаратов отдавался эхом в её сознании. Её тело казалось ей чужим, тяжёлым, словно оно принадлежало не ей. С каждой секундой она чувствовала, как её силы утекают, и осознавала: её болезнь забирает её жизнь. Рядом, в кресле у кровати, сидел Баки. Его лицо было измученным, с лёгкой щетиной, как у человека, который давно не спал. Он выглядел уставшим, но его руки крепко держали её, словно он боялся, что если отпустит, то потеряет её окончательно. В его глазах читалась решимость, которая граничила с отчаянием. Баки не отходил от неё ни на шаг. Он сделал всё возможное, чтобы дать Карлотте хоть малейшую надежду. Он нанял лучших специалистов, консультировался с врачами, искал любые способы лечения, которые могли бы помочь. Его дни превратились в бесконечную борьбу за неё, и он не собирался сдаваться, даже если шансы казались ничтожными. Карлотта посмотрела на него, её голос был слабым, едва различимым: — Баки... Почему ты здесь? Ты ведь мог уйти. Он поднял на неё взгляд, и его глаза смягчились. — Потому что я обещал тебе быть рядом, Лотти. И я держу своё слово. Карлотта с трудом кивнула, её тело уже давно не слушалось, но она хотела показать, что слышит Баки. Её веки медленно опускались, усталость брала верх. Она закрыла глаза, понимая, что наконец может немного отдохнуть. На её лице появилась лёгкая улыбка — тихая, едва заметная, но полная внутреннего тепла. Эта улыбка была не просто жестом. Карлотта знала, что оставила для Баки то, что будет важнее всех её слов, сказанных ранее. Записка, которую она написала, содержала то, что она не успела сказать ему вслух. Она вложила в неё всё: благодарность, любовь, надежду. Карлотта была уверена, что он найдёт её, что он поймёт. Это была её маленькая частичка, оставленная для него. ***Она умерла в четверг. Этот день запечатлелся в сознании Баки, как что-то замершее, болезненное, словно время остановилось именно тогда. Прошло полтора месяца, как её сердце перестало биться, но Баки всё ещё не мог привыкнуть к пустоте, которая окружала его каждый день. Это был уже сороковой день с момента её ухода, и он, как всегда, шёл на кладбище, словно это была его новая рутина. Её могила была укрыта простым камнем с её именем и датами. Баки сидел на траве рядом, почти не замечая, как солнце постепенно склонялось к горизонту. Каждый вечер он приходил сюда, приносил с собой небольшой термос с кофе и порцию историй, которые Карлотта так и не успела услышать. Это были истории, которые он когда-то откладывал "на потом" или которые казались незначительными в суете повседневности. Он рассказывал ей обо всём: о своей работе, о забавных случаях, о людях, которые были в их жизни. Иногда это были короткие монологи, иногда длинные истории, в которых голос дрожал от эмоций. Баки знал, что её уже нет, но ему казалось, что, говоря с ней, он сохраняет её частичку рядом. Баки сидел один в пустой квартире. Это пространство, где еще год назад звучали смех, радостные голоса, иногда ссоры и примирения, теперь было наполнено лишь тишиной. Он сидел на старом диване, тот самым, который Карлотта когда-то обожала, и держал в руках её письмо. Конверт выглядел аккуратно, но уже немного потрёпанно — Баки открывал и перечитывал его, словно пытаясь снова услышать её голос. Его пальцы дрожали, когда он развернул письмо. Почерк Карлотты был всё таким же: немного неровным, но каждый штрих будто бы пульсировал её энергией. Баки глубоко вдохнул и начал читать. «Баки. Если ты читаешь это письмо, значит, мне уже нет рядом. Прости меня за это. Прости за то, что я оставила тебя одного. Ты никогда не заслуживал этого, никогда. Ты был для меня всем — не только любовью, но и моим домом, моим другом, моей опорой. Ты всегда говорил, что я сильная, но правда в том, что без тебя я бы никогда не справилась. Ты делал всё, что мог, чтобы быть рядом. И ты был рядом до самого конца. Помнишь, как ты назвал меня Лотти в первый раз? Как я сделала вид, что возмущена, а потом улыбнулась? Ты всегда находил способ заставить меня улыбаться. Даже в самые ужасные моменты ты оставался для меня тем, кто приносил свет. Баки, я знаю, как тебе сейчас тяжело. Но, пожалуйста, пообещай мне одну вещь. Живи. Живи за нас обоих. Я хочу, чтобы ты снова услышал смех в этой квартире, чтобы здесь снова были радость, любовь, жизнь. Ты заслуживаешь счастья. Даже если я не могу быть его частью, я хочу, чтобы ты нашёл его. Ты должен идти вперёд. Ты должен продолжать жить. Я люблю тебя, всегда буду любить. Даже там, где меня нет, я останусь частью тебя. А ты — частью меня. До конца. С любовью, Твоя Лотти» Дочитав письмо, Баки почувствовал, как слёзы скатились по его щекам. Он никогда не считал себя слабым, но эти строки сломали его и одновременно придали ему сил. Она хотела, чтобы он жил. Она всегда знала, что ему нужно, даже после её ухода. Баки закрыл глаза, крепко прижав письмо к груди. Тишина, которая когда-то была гнетущей, теперь казалась ему наполненной её присутствием, её любовью, её словами. Он сидел так до глубокой ночи, думая о её просьбе, о её желании, чтобы он продолжал жить. И хотя внутри была боль, он знал: ради Лотти он постарается. Потому что она бы этого хотела.