Часть 2

      — Давай на кухню, — скомандовала Катя. Зорькин, пунцовый, взъерошенный и пыхтящий, как паровоз, сгрузил Андрея на один из стульев, пройдя на кухню.       — Ты уверена, Пушкарёва? — шепотом поинтересовался Николай, выйдя в коридор. — Может хотя бы в ванную?       — Да, Коль, — Катя воевала с заклинившим замком, пытаясь вытащить ключ. Смена замка в ее планы никак не входила, ни по времени, ни финансово. Несмотря на подработку и хорошую стипендию, лишней копейки, что называется, не было. — Из ванной я его сама не дотащу, пока он не оклемается.       — Вот вы, бабы, не меняетесь. Ты в шесть лет кого домой притащила? Голубя с крылом подбитым. Потом котенка, которому собаки морду поцарапали и чуть ухо не отгрызли…       — Потом был щенок, еще один котенок и сорока. Ты это к чему, Коль?       — К тому, что ты с детства всех жалеешь. И кошечек, и собачек, и, всяких вон…       — Коль, человека избили. Они хуже, чем Витька с Генкой в сто раз, им плевать, кто перед ними. А если с деньгами, то тем более.       — Вот я и говорю. Жалеешь всех, тащишь в дом, кого ни попадя.       — Иди уже, дописывай свой реферат, — Катя отмахнулась от нотаций друга. Ей бы, после насыщенной восьмичасовой смены душ принять и спать лечь, чтобы к девяти ехать на учебу, но… Она как всегда не смогла пройти мимо. Еще давно в одной из книг по психологии она прочитала, что это называется «синдром спасателя». Прочитала, приняла к сведению и решила, что не будет себя менять. Она такая, какая есть, и желание помочь окружающим — не такая уж плохая черта.       — Звони, если что — прибегу.       — Хорошо.       — С тебя на завтрак сырники, — задумчиво произнес Николай, боясь, что продешевил, доставка домой к Пушкаревым примерно семидесяти пяти килограммов неизвестного избитого мужика могла бы обойтись ему чем-то повкуснее. Горячими бутербродами с сосисками и сыром, например, или блинчиками с клубничным вареньем.       — Договорились, — Катя, скинув курточку, влезла в тапочки. — Коль, ты самый лучший в мире друг. Дверь захлопни сам, ага?       Прихватив оставленное подругой яблоко на трюмо в коридоре, Зорькин ушел домой. Реферат и правда нужно было сдавать уже завтра, только не ему, а студенту второго курса. Курсовыми, докладами, дипломными работами они с Катькой подрабатывали с самого начала учебы в МГУ, и этот небольшой, но стабильный доход, приятно грел душу.       Колина мама Ирина Петровна получала совсем немного, работая хирургом в обычной районной больнице, а Катин папа не мог похвастаться большим доходом, получая лишь пенсию по инвалидности. Еще полгода назад он подрабатывал бухгалтером в одной крошечной фирме, но они быстро его уволили, когда начались серьезные проблемы со здоровьем.       Так и жили до недавнего времени, складывая стипендии, подработки, зарплаты и пенсии. Не то что бы их можно было считать одной семьей, но по-дружески и по-соседски выручали друг друга постоянно. Зорькин был для Кати единственным, самым лучшим другом, почти братом, так же как и она для него — лучшим другом и сестрой. Ирина Петровна несколько раз оказывала первую помощь Валерию Сергеевичу, когда становилось совсем плохо, а скорая ехала как назло долго, Катя готовила на две семьи, подкармливая не только Колю, но и его маму — ей, с постоянными дежурствами, было попросту не до готовки.       В мае Валерия Сергеевича не стало. Как-то быстро и совсем неожиданно — Катя до сих пор не могла поверить в то, что осиротела полностью. После похорон и до сорокового дня каждый день ездила на кладбище, плакала, рассказывала что-то, глядя на холмик свежей земли, просила прощения, снова плакала. Постепенно стала приезжать реже, раза два в неделю, а сейчас стабильно выбирала раз в неделю один день и ездила к родителям. После скромных похорон остались неразобранные папины вещи и долги — она попросту оказалась не готова к таким ценам в ритуальных услугах. Теперь она планировала в течение года закрыть все долги, и поставить родителям один на двоих памятник. Красивый, качественный. На это тоже нужны были деньги, и немалые. Теперь Катя подумывала о том, чтобы перевестись на заочное, и найти еще одну работу, полноценную, с восьми до пяти. Чтобы к шести успевать в «Тайфун». Своими мыслями она с Колей не делилась, но собиралась в самое ближайшее время.       Катя быстро вымыла руки, стащила белую, несвежую рубашку, сменила ее на удобную домашнюю в клеточку, закатала рукава и направилась на кухню. Андрей, то ли дремавший, то ли крепко задумавшийся, отреагировал на ее появление не сразу.       — Как вы себя чувствуете?       — Как говядина «Веллингтон», — криво усмехнулся Жданов, садясь ровнее и снисходительно пояснил: — Это говядина, запеченная с грибами и соусом, завернутая в листы слоеного теста.       — Спасибо, я в курсе. Но не знала, что говядину перед запеканием отбивают.       Пушкарева неожиданно для себя огрызнулась, помогая ночному гостю аккуратно снять пиджак, и тут же почувствовала угрызения совести — зачем она так? Жданов виновато улыбнулся, понимая, что наверное повел себя бестактно. Да, девчонка одета небогато, обстановка в квартире тоже не блещет достатком, да и ремонт делали еще в прошлом веке. Но она наверняка могла слышать в том же своем баре, что такое по-настоящему вкусная еда.       — Можно воды? Пить хочется.       Пушкарева достала из подвесного шкафчика чистую чашку, налила из графина и подала Андрею. Тот с жадностью сделал пару глотков, отметив, что такие чашки были у его бабушки на даче — красные, в белый горох. К ним еще имелись блюдца и пузатая сахарница. От легкой ностальгии защипало в носу, и в груди зашевелилось какое-то забытое чувство. Наверное, он скучал по своему детству и милой, доброй бабушке, папиной маме. Когда она умерла, ему было семь, дачу продали, а им больше так никто не занимался — родители все время проводили в «Зималетто» или на важных встречах. А он был предоставлен сам себе.       Взгляд упал на круглый стол, за который его посадили, клеенка на столе местами вытертая добела, снова вернула его в прошлое — он признавал только хорошие, льняные или любые другие скатерти, накрахмаленные, с идеальными тяжелыми складками. Клеенку на столе встречал в последний раз наверное там же, на даче у бабушки. Даже мама, когда они жили в коммуналке, всегда стелила на стол скатерть. Стирала на руках, кипятила, отбеливала… Но этот период быстро закончился, они переехали в свою квартиру и о сложных временах ничего не напоминало.       Обстановка «бедненько, но чистенько» в Катином доме снова вызвала в нем недоумение — ну разве можно так жить? Среди этих обоев в цветочек, старой, еще советской мебели? С крошечным телевизором, допотопным холодильником «Бирюса», круглым абажуром над столом, самодельной этажеркой, забитой книгами?       — Жалко костюм, выкидывать придется… — Андрей вздохнул, как будто это была последняя его приличная одежда. На самом деле, костюм был одним из тех, которые он надевал «на удачу». Мысли то и дело возвращались к утреннему Совету и ему отчего-то суеверно казалось, что чем больше при нем будет талисманов, тем удачнее все пройдет.       Пушкарёва в ответ на это лишь закатила глаза — благо спасенный незнакомец ее не видел — она стояла спиной, доставая из кухонного шкафчика большой прозрачный контейнер, служивший в их доме аптечкой. Отдельно была еще аптечка Валерия Сергеевича, да и в целом по квартире лекарства были разложены чуть ли не на каждом шагу. Их рука так и не поднялась выкинуть, несмотря на то, что прошло четыре месяца.       «Радовался бы, что живой остался, без травм и даже сотрясения», — устало подумала Катя, но тут же спохватилась. Нельзя быть такой злой и так поверхностно относиться к людям. Может, он все еще в шоке от случившегося и вся его болтовня — защитная реакция? А костюм, разве не мог быть просто любимым? Катя сама привязывалась к вещам и носила с упоением, пока вещь не становилась пригодной лишь для уборки дома.       Достав нужное — обезболивающее, бинты, лейкопластыри, перекись, стрептоцид и смочив чистое полотенце в холодной воде, Катя принялась за обработку ран. Ссадина над бровью оказалась не такой страшной, хоть и достаточно глубокой. Андрей послушно сидел на стуле, сложив руки на колени и терпел экзекуцию, правда шипел и вздыхал — все-таки было больно, а таблетки он не стал пить из принципа. К тому же помня о том, что выпил накануне достаточно — смешивать обезболивающее и алкоголь разной крепости было явно не лучшей идеей.       — Вам бы в травмпункт. Зашили бы, может шрам остаться… Да и прививку от столбняка надо.       — Иголка с ниткой есть? Несите.       Катя недоуменно посмотрела на него, и, поняв, что он шутит, чуть улыбнулась в ответ. К вопросам, касающихся здоровья, она относилась серьезно, где-то даже излишне. Но с другой стороны, кто ее мог осудить за это?       — Не крутитесь, пожалуйста, сейчас пластырем заклею, и будет хорошо…       Ссадину скрыл бежевый прямоугольник лейкопластыря, а Андрей, неожиданно взяв свою спасительницу за руку, поднял на нее глаза. При ближайшем рассмотрении спасительница казалась ему совсем юной, лет двадцати, не больше. Красивой, в общем понимании слова, она не была. Но карие глаза смотрели по-доброму и приветливо, да и улыбка ему нравилась — открытая, чистая, привлекательная. Что-то в ней было притягательное, хоть девушка и не отвечала его критериям женской красоты.       — Тебя как зовут?       — Катя. Катерина.       — Андрей. Ты меня спасаешь уже столько времени, а я даже имени твоего не знаю…       — Приятно познакомиться, — Пушкарева отвлеклась на разбитые губы нового знакомого. Попросив повернуть голову чуть повыше и вбок, на свет, жестом велела помолчать, а затем осторожно обработала перекисью, вылив на вату чуть ли не весь флакончик.       — Если еще раз будете у нас на районе, не цепляйтесь к местным парням. Они ужасные…       — Только не говори, что тебе тоже доставалось.       — Ну а как ты думал? Это же так весело, пнуть ботаничку, да еще и в очках, отнять портфель, кинуть его в лужу, спрятать за гаражи или зимой на нем с горки покататься…       — Идиоты. Мало я им врезал… — Жданов внимательно посмотрел на девушку, и она смутилась от его пристального взгляда.       — Думаю, нормально. Одному сломали нос, второму — челюсть, еще одному скорее всего выбил коленную чашечку.       — Пусть не считают себя круче других, — самодовольно заметил Андрей. — Я в отличной физической форме, занимаюсь спортом на постоянной основе.       — Надо посмотреть, что со спиной и ребрами, — Катя неожиданно для себя смутилась. — Вдруг трещины в ребрах или сломано что-то…       — Вряд ли перелом, я бы почувствовал. Поможешь до ванной дойти?       Пушкарёвой ничего не оставалось, кроме как согласиться — не предлагать же ему умыться прямо здесь, на кухне. Идти было недалеко, как-нибудь дойдут вдвоем. По крайней мере, Андрей, кажется, более-менее пришел в себя и падать не собирался.       Вид ванной комнаты отвлек Жданова от мыслей о собственном состоянии на несколько секунд. Он снова как будто побывал в советском недавнем прошлом, увидев старую чугунную ванну, не менее древнюю, но идеально чистую кафельную плитку, такую же ретро раковину и зеркало над ней.       «Как в музее…» — подумал он, взявшись за пуговицы на рубашке. Катя же вокруг него развела бурную деятельность — притащила аптечку, табуретку с кухни, потом, подумав, принесла чистую футболку. По размеру, наверное, должно было подойти, хоть отец и был ниже Андрея сантиметров на двадцать, и гораздо худее.       Медленное раздевание, без намека на сексуальность, прошло почти безболезненно. Жданов с удовольствием скинул грязную, липнущую к телу рубашку и уставился в зеркало. На плече, как он и думал, красовался внушительных размеров синяк, плавно стекающий к плечу, вниз. На спине оказалось несколько бордовых ссадин, так же как и в области ребер с обеих сторон. Плечо двигалось, хоть и болело, прикасаться к ребрам было неприятно, но не больно, так что трещины и переломы он исключил.       Гепариновую мазь Андрей нанес сам, до куда доставал, а вот спиной заняться попросил смущенную Катю. Та ловко и осторожно нанесла прохладную мазь и протянула ему футболку.       — Рубашку можно попробовать отстирать, но я не уверена…       — Кать, забей. Ее проще выкинуть. Можно я умоюсь?       — Да, конечно, — Катя протянула ему чистое полотенце, и снова — еще запасенное с советских времен. После чего деликатно вышла из ванной, но далеко отходить не стала. Минут десять у Андрея ушло на то, чтобы освежиться и привести себя в порядок. Но когда он открыл дверь, то выглядел гораздо лучшее и трезвее, чем до того. В обычной синей футболке он выглядел моложе, как-то проще и более по-домашнему.       — Кать, спасибо. Ты чудесная маленькая фея.       Пушкарева лишь улыбнулась в ответ на благодарность и неожиданно для себя выдала:       — А может чаю?       — Давай. Расскажешь о себе? Мне интересно, кто же моя героическая спасительница.       Неопределенно пожав плечами, Катя провела гостя обратно на кухню, все еще опасаясь за его способность нормально держаться в вертикальном положении.       Убрав беспорядок и все-таки отправив пиджак и рубашку в мусорку, Катя поставила на плиту чайник. Сонливость, еще недавно давившая пудовыми гирями, куда-то испарилась.       — А что ты хочешь узнать? Как меня зовут ты знаешь, где я работаю и учусь — тоже.       — Это тяжело, наверное, учиться и работать? У тебя смены до скольки?       — С шести до двух.       Присев на одну из табуреток, Катя сцепила пальцы в замок и посмотрела на Андрея, желая увидеть в его лице то ли насмешку, то ли что-то еще. Но он интересовался абсолютно серьезно.       — Не самая лучшая работа для молодой красивой девушки. Полно пьяных придурков, Кать.       Пушкарёва чуть улыбнулась и поправила съехавшие очки.       — Зато платят неплохо. Ты же видишь, как мы… как я живу, мечтать об идеальной работе можно, но на практике — имею то, что имею. Главное, что от дома недалеко и в зарплате не обманывают.       — Долго еще учиться?       — Если с этим курсом считать, то два.       Чайник вскипел и Катя отвлеклась на приготовление чая. Андрей следил за ее движениями, спокойными, но в то же время быстрыми, отточенными и уверенными. Покрутив головой, Жданов заметил на стене позади себя целое панно из фотографий. Их было много, в одинаковых темно-коричневых рамках, но разного размера, вперемешку, черно-белые и цветные. Андрей отвлекся на фото, отмечая про себя, что вот эта маленькая девочка в круглых очках-велосипедах и с сиреневыми лентами в косичках — Катя. Подтянутый мужчина рядом с ней — явно ее отец. А вот эта пара — скорее всего родители. Милая, с теплой открытой улыбкой женщина — явно мама, отец — судя по выправке военный, нежно приобнимал ее за талию. Они же, нарядные, улыбались с другого фото, явно свадебного. Молодые и счастливые. На других снимках были и Катя, и ее родители, и еще какая-то женщина, и еще дети — девочки-близнецы. Потом Катя с каким-то мальчишкой, за школьной партой, оба очкарики, по-детски смешные, без передних зубов… Катя с большими белыми бантами и букетом розовых гладиолусов в руках. Катя со школьным аттестатом и медалью… Катя с отцом где-то на рыбалке, у костра, фото относительно недавнее и тоже — теплое, счастливое… Он настолько увлекся, что не услышал, что его зовут.       — Андрей, чай готов.       — Ага, спасибо. Слушай, классные фотографии.       Катя молча кивнула. Они не были для нее классными. Они были для нее всем. Историей ее семьи, именно на фото сохранилась память о ее маме, самой любимой и чудесной мамуле, которой не было в живых уже восемнадцать лет. В памяти мама осталась скорее на уровне ощущений, чем каких-то конкретных эпизодов. Голос, и тот она помнила смутно и очень нечетко. Но помнила ее улыбку, смех, аромат ее духов, теплые, нежные руки, и ласковое «Катюша, миленькая моя».       Этот уголок предложила оформить именно она, начав со свадебной фотографии родителей, потом — больше. Отец тогда прижал ее к себе крепко-крепко, сказал, что очень ее любит и пообещал сделать столько фоторамок, сколько она захочет. Катя долго сидела и выбирала снимки, то и дело смахивая слезы — чтобы не волновать отца, он не переносил женских слез, а уж ее — тем более.       — Расскажи о них, пожалуйста. Мне правда очень интересно.       Катя отпила немного чая, поморщилась, потому что добавила слишком много сахара.       Она давно научилась говорить о маме без слез и перехватывающей горло боли, так почему было и не рассказать? А вот о папе она чаще думала как о живом. И все чаще ей казалось, что он просто уехал. В санаторий, или находился на лечении в больнице, или уехал к дяде Володе, бывшему сослуживцу, погостить… Прошло слишком мало времени, она не готова была его отпустить. Разобрать и выкинуть вещи, устроить свой быт так, как нужно именно ей, возможно, сделать перестановку… Удалить номер в телефоне. И отучить себя от порывов позвонить, спросить, поделиться важным, рассказать. Для нее он все еще был жив. Периодически ей чудилось, что папа зовет ее. Ночами, сквозь прерывистый сон, она как будто слышала его шаги — из спальни на кухню, потом обратно. Несколько раз ей даже казалось, что открывалась входная дверь, входил папа, привычно бросал ключи, разувался, шел мыть руки… Она каждый раз выбегала в коридор. Осознание, что это — плоды ее воображения, ее тоски и привязанности, приходило не сразу. Вещи так и остались на своих местах. Все было так же, как обычно. Только вот папы уже не было. И ей, окончательно повзрослевшей, нужно было научиться с этим жить.