Часть 1

— Ты же моя умница, Оккоцу. Юта цепляется за нее, как за спасительную шлюпку, цепляется и невольно ноги сводит. Низ живота тоже сводит, и это выходит само рефлекторно – его шею целуют, облизывают, прикусывают, а он забывает, как дышать. Ему плохо – хорошо – от этих сильных рук, от горячего дыхания, от ласковых, дразнящих прикосновений, ему плохо-хорошо, и как же его сводит с ума эта похвала. — Ты же мой хороший мальчик, Юта, верно? И он кивает так отчаянно – да, да, я хороший, я очень хороший, пожалуйста, не мучай меня – и тихонько скулит, когда чужие руки все таки добираются до домашних штанов. Отводят резинку трусов, медленно ведут ниже – Оккоцу передергивает всем телом, когда пальцы все таки касаются члена. Сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет, и он жмется в эти горячие объятия, жмется к ней в руки, чтобы спрятаться, получить еще больше ласки, еще больше любви; живот сводит так, что он выгибает поясницу навстречу руке. — Потерпи немного, малыш. Потерпи. Ты же у меня умница, котёночек. — Я умница... — скулит Юта, неловко дотягиваясь до чужой шеи, и отчаянно ее целует; брови у него сведены в дугу, он дышит тяжело. — Я умница, мамочка, пожалуйста... — Мамочка тут, — голос низкий, томный, прямо на ухо, и Юту по-настоящему ведет. Он плавится уже в который раз, облизывается и пытается толкнуться в руку – не выходит, и он расстроено скулит. Освободившись от штанов, он честно пытается держать ноги разведенными – потому что мамочка попросила, и он старается, мамочке нравится видеть его таким, он нравится – ох, боже – мамочке. Мамочка позаботится о нем, мамочка даст ему любовь и удовольствие. Ее рука смыкается на влажной от предэякулята головке и все тело будто подкидывает – Юта скулит и прикусывает свою руку, только чтобы сдержаться. — Вот так, мой маленький. Ты ведь этого хотел, м? Почувствовать руки мамочки на себе? Чтобы я тебя погладила? — Да! — слишком громко вырывается, когда чужая рука опускается вниз, к основанию, и он откидывает голову на чужое плечо; его целуют в ямку между ухом и шеей, он тихонько мычит. — Да, мамочка, пожалуйста... — Умница, котёнок. Рука двинулась в верх, к головке, и Оккоцу практически потерял сознание. Высокая чувствительность вкупе с долгой подготовкой и похвалой ударила по нему сильнее, чем обычно: ноги с руками дрожали, его всего мелко потряхивало, и это противно-болючее ощущение внизу живота, которое сводило с ума. Это персональный ад Юты, и ему было слишком хорошо. — Потерпи, милый, будь для меня хорошим мальчиком. Но он ослушивается. Невольно пара движений по члену – медленных, дразнящих, от которых закатывались глаза и терялось дыхание – и он кончает с тихим скулежом. Трясет сильнее, и, кажется, все – должно стать лучше, но низ живота сводит сильнее и он невольно вытягивается, вновь толкается в чужую руку. До него не сразу доходит случившееся, только через пару долгих секунд, и он замирает. — Мамочка, я- Я не... Я не хотел... — умоляет он, чуть приподнявшись, чтобы удобнее было зацеловывать чужую шею, лицо, все, что попадется. Его целуют в ответ, ласково, нежно, влюбленно, и у Юты едут остатки сознания. Как крыша. — Ничего, мой мальчик, ничего страшного. Это моя вина, котёнок. Расслабься, милый. И он расслабляется, потому что мамочка так сказала. Он верит ей. Она нежно целует его плечи, шею, загривок, оставляет метки – рука неторопливо ведет по вновь стоявшему члену – и шепчет грязные словечки. Юта не знает, куда себя деть от этой пытки, от того, как его любят. Как его ласкают. Как его держат на грани, то ускоряя темп, то замедляя, и как она давит на все его слабые места. Мамочка знает, куда лучше целовать и кусать, она знает, как держать его на грани, оттягивая оргазм, и горячо шепчет непристойности, от которых горит шея. Он весь горит. — Мамочка- пожалуйста, я не... Я не могу больше... — Юта кусает губу чуть ли не в кровь, рефлекторно толкается в чужую руку и выгибается; он жмурится и невольно жмется к чужому теплу. — Пожалуйста... Я сейчас- Прошу, прошу, прошу-прошу-прошу, я-я не- Юта с силой цепляется за ее руку, хнычет, а по щекам идут слезы от перевозбуждения – перед глазами плывет и идет разноцветными пятнами. Все сознание сдвинулось с адекватного, падая в скулеж и нетерпеливое хныканье, в то, чтобы умолять дать ему кончить; он больше не мог трезво думать. Не мог. Его сломали и изворотили, а ему искренне нравилось. — Мой милый, бедный мальчик. Ну, ну, не плачь... — она сцеловывала чужие слезы, постепенно увеличивая темп движений. — Такой отзывчивый, сладкий, прекрасный... Что за чудо?.. Мой хороший мальчик... Кончай, милый, не стесняйся. Я рядом. Юта рвано кивает, не осознавая и половины слов, кивает и стонет, как невольно выгибается. Он рефлекторно подстраивается под чужой темп, толкается бедрами в руку, будто это ускорит конец его "пытки". — Такой чувствительный... Как мило, Оккоцу, видел бы ты свое личико сейчас, мой милый. Мой сладкий. Давай, кончай, котёнок, кончай. Он толкается в руку в последний раз и выгибается навстречу, замерев с жалостливым скулежом. Оргазм прошибает резко, совсем нежданно, как молния, расходящаяся от паха по всему телу. Самый сильный оргазм, который он только чувствовал, и самый долгий – темп ее руки снизился до медленного, почти ленивого, и Оккоцу обмяк. В голове приятная пустота. Он растянулся в чужих руках: влажный, уставший, буквально выжатый до последней капли. — Ты моя умница, котёночек, — ему улыбаются, а в голосе сквозит такая нежность, такая ласка, что Юта не может не улыбнуться; он дышит тяжело и рвано, тянется поцеловать. — Хороший мальчик, очень, очень хороший. Я горжусь тобой, котёнок. Оккоцу выдыхает, устало прикрыв глаза. Если мамочка довольна, то и он тоже.