***

      Сбегать из дома ужасно не хотелось. Макс вцепился пальцами в матрас своей кровати и лихорадочно соображал, что же делать дальше. Вариантов было немного: можно было подождать, когда накал страстей угаснет, и тогда въехать на белом коне справедливости (в торжество которой Макс все еще верил) прямо в гостиную, и пусть отцу будет стыдно! Можно было пойти за поддержкой к маме, и она (Макс был уверен) наверняка нашла бы для него слова утешения, но и ей пришлось бы слишком многое объяснять, а Макс был сейчас не расположен к разговорам. И, в конце концов, был третий вариант — сбежать из дома, демонстративно хлопнув дверью. Вариант был дурацкий, даже в этой ситуации четко подпадающий под определение пункта «идиотизм». Такой вариант, который сулил одни проблемы и ни капли не помог бы. Такой вариант, который можно было выбрать только сгоряча, не подумав. К нему Макс и склонялся.       Размышлять было бы проще, если бы задница не болела так отчаянно. Все-таки армейский ремень — это вам не мягкий поясок из папиных джинсов, которым доставалось за всякую ерунду, да и то нечасто. А от этой сыромятной дубины синяки на пятой точке, небось, уже расцвели во всю ширину. Зад пульсировал и здорово отвлекал.       Но дело было не только в боли… Обида! Жгучее чувство несправедливости — вот от чего путались мысли. Ведь так по-идиотски все вышло!       Ведь он, Макс, даже и думать никогда не думал ни о чем откровенно запретном — вроде алкоголя или сигарет, или, упаси боже, наркотиков. Развлечений и так хватало с головой, скучать было некогда — не в этой семье, уж точно не у Фостеров. А всякая дурь и глупость лезли в голову обычно со скуки — это Макс помнил еще по прежней своей жизни, до усыновления. Так что, когда из кармана его куртки, дома, у всех на глазах, выпал продолговатый цилиндр электронной сигареты, Макс не просто удивился, а растерялся.       Покраснел, испугался, замямлил в свое оправдание что-то совсем неубедительное, с каждым словом зарывая себя все глубже в яму вины. Не то чтобы Макс не умел врать — как раз-таки умел! А ложь, как известно, особенно мастерская, всегда убедительней всякой правды. Нет на свете ничего правдивей хорошего вранья. Но в том-то было и дело, что Макс говорил правду, а звучала она как самая беспомощная ложь:       — Это не мое! Мне подкинули! Кто-то, наверное, пошутил…       Отец на это только покачал головой да закатил глаза.       А дальше… Конечно, нужно было оправдываться. Конечно, нужно было требовать справедливости. Добиваться. Объяснять. Но в том-то была и проблема, что свои секреты Макс так оберегать не стал бы, другое дело — секреты чужие. И когда он наконец сам догадался, чья была сигарета и кто мог сунуть ее в карман его куртки — время на разговоры закончилось и пришло время неизбежной расплаты. Да и не признался бы он ни за что — не сломить никаким ремнем мужскую гордость, будь этот ремень хоть трижды кожаным.       Так и вышло, что снять штаны и лечь с голым задом под порку оказалось проще, чем договориться с близким человеком.       Отец тянуть не стал, видя такую решимость. Достал из кладовки ремень, кивнул в сторону лестницы — внизу было слишком людно для воспитательного момента. На площадке второго этажа Макс на секунду замешкался (все-таки дала слабину мужская гордость — самую малость), но Фостер взял его за плечо и настойчиво повел в спальню мальчиков.       — Может быть, я просто пробегу пару лишних километров? — с надеждой спросил Макс, расстегивая штаны и глядя, как отец складывает петлей ремень. — Или отожмусь раз пятьдесят? — И, примерив свой самый жалобный взгляд, добавил: — Ну, па-ап!       — Не обсуждается, — вздохнул тот. — Это принципиальный вопрос, сынок.       Насколько принципиальным был этот вопрос, Макс оценил с первого же удара. Ремень обжег задницу так, что с трудом удалось сдержать крик: если бы он не уткнулся носом в подушку, наверное, взвизгнул бы во весь голос.       Макс, уже порядком отвыкший от порки, занервничал. Слишком больно кусал ремень, слишком низко отец стянул с него штаны с трусами — до самых колен. Гордость — гордостью, а папа явно его не жалел, опуская ремень и на нижнюю часть ягодиц, и на бедра.       — Сказать ничего не хочешь? — прервался он удара после пятнадцатого.       Макс на это только проворчал: «Ничего», — и сильнее стиснул одеяло.       — Что же. Я не собираюсь тебя пытать, сынок, но в таком случае ты получишь все, что полагается моим детям за курение. Без скидок.       Пощады Макс и правда не заметил. Ремень хлопал звонко и долго, с каждым ударом сбивая дыхание и вызывая волну горячей боли, которая растекалась от поясницы до голеней.       Макс отчаянно дергал ногами, вертелся (и наверняка вывернулся бы из-под ремня, если бы не крепкая папина рука), кусал подушку и скулил, но все было тщетно — ударов оказалось чертовски много.       Когда порка кончилась, ягодицы и бедра горели так, будто он сел с размаху на морского ежа или приземлился голым задом с крыши дома на бетон подъездной дорожки. Слезы сдержать не вышло — в носу предательски хлюпало, глаза щипало, тело пониже спины тряслось мелкой дрожью, будто под кожу запустили рой пчел.       Было больно, стыдно и обидно. Макс даже не сразу понял, что отец уже минуты три успокаивающе гладит его по голове, иногда похлопывая между лопаток в такт всхлипам.       — Отдохни, страдалец, — сказал он, поднимаясь, когда Макс пришел в себя. — Ужин через полчаса.       Едва папа ушел, Макс отдышался, вытер слезы и надел штаны. Поскуливая, сел на кровати и задумался. Перспектива отправиться топтать улицы, натянув на голову капюшон и лелея обиду, манила своей киношной мелодраматичностью. Можно было бы дойти до моря, отключив телефон и оставив дома фитнес-браслет. Гулять, упиваться тоской и свободой, с мстительной радостью представляя, как бесится отец и мучается угрызениями совести. С другой стороны, тучи за окном окончательно слиплись в темный комок, и по карнизу захлопали первые капли, а болтаться под дождем совсем не хотелось. Да и старший Фостер редко демонстрировал раскаяние — после порки он предпочитал перелистнуть страницу и обычно вел себя так, словно ничего не произошло. И сегодня Макс не рискнул бы раздражать папу лишний раз.       Он подумал, что в жестких правилах и дисциплине, царящих в доме, были и свои плюсы. И, хоть внешне, при всяком удобном случае, Макс и демонстрировал готовность к бунту — закатывал глаза, называл требования «нелепыми», — все же он привык к распорядку дня, давно принял правила жизни у Фостеров и смирился с последствиями их нарушения, а знать, чего стоит ждать, если накосячишь, всегда лучше, чем мучиться в неведении. Например, сейчас, несмотря на злость и обиду после порки, он рассчитывал на сочувствие, поддержку и ласку. На улице такого не получишь.       Первой утешить сына ожидаемо пришла мама. Она села рядом, обняла за плечи, поцеловала в ухо и в висок.       — Ну, как ты, милый? — ласково спросила она. — Может быть, примешь душ и переоденешься в пижаму? Достать тебе ту, новую, с мишками?       Макс на это только недовольно фыркнул.       — Я знаю, как тяжело быть подростком, — продолжила утешать мама. — Когда в голове бушуют страсти и вокруг столько соблазнов. Но по этому вопросу папа прав, и я его полностью поддерживаю. Если бы он сам не выдрал тебя за курение, это сделала бы я, и поверь, тебе бы это тоже не понравилось! Так что не сердись на него и не дуйся. Спускайся ужинать, дорогой.       — Не пойду, — потряс головой Макс. Вот уж к чему он точно не был сейчас готов, так это сидеть за общим столом, ерзая на подушке и краснея от стыда.       — Как хочешь, — смирилась мама. — Значит, поешь потом.       Она снова чмокнула его и оставила одного, но на душе у Макса немного потеплело.       Следом за мамой навестить его пришел Эндрю.       — Что, здорово влетело? — старший брат ободряюще хлопнул по плечу.       — Терпимо, — кисло ответил Макс.       — Да уж какое там «терпимо», а то мы не слышали! — Он сел рядом и сунул Максу в руки тюбик с мазью от боли при растяжениях. — Лайфхак! Частенько раньше выручал после ремня. Сперва, правда, пощиплет, зато потом будешь как новенький. Охлаждающий эффект! Лечит и тело и душу.       — Неужели я так орал, что было слышно внизу? — удивился Макс.       — Ну… — с неловкой улыбкой потянул Эндрю, — если бы мы не прислушивались, может быть, и не услышали. Но, сам понимаешь — мы прислушивались. Ничего-ничего, против армейского ремня ты держался молодцом! Уж я-то знаю, что говорю.       Макс почувствовал неожиданный прилив гордости.       — Спасибо! — сказал он. — Как там внизу?       — Нервная тишина. Как всегда в таких случаях, — охотно поделился брат. — Папа делает вид, что ничего не случилось, девчонки с ним не разговаривают. Мелкий тоже. Мама за столом высказалась в том смысле, что мы в первую очередь — дети, ранимые и глупые, и это надо учитывать.       — Да? — удивился Макс. — А мне сказала… Впрочем, неважно. И что, они с отцом — поспорили?       — Ну, не совсем. Скорее, оба обозначили свою позицию. Папа ответил, что именно потому, что мы «ранимые и глупые», нам и нужна дисциплина. А мама спорить не стала, а просто убрала его кусок пирога в холодильник. Демонстративно. Ты же знаешь, с мамой лучше не пререкаться — даже отцу.       Макс рассмеялся. Боль и обида отпустили еще чуть-чуть.       — Страдать за чужие косяки всегда тяжелее, чем за свои, — вздохнул Эндрю.       — Почему это — за чужие? — нахмурился Макс. — Сказал же, это была моя сигарета!       — Да брось! Держу пари, ты даже не знаешь, как ею пользоваться! Ладно, ладно, — согласился Эндрю, видя, что для Макса это вопрос принципиальный. — Знаешь, папа теперь сидит на диване в гостиной и со свирепым видом читает прошлогодний каталог товаров по подписке. Он переживает, Макс. Всегда переживает. Просто виду не подает, характер такой. Так что? — Эндрю кивнул на флакончик мази у Макса в руках. — Сам справишься или помочь?       — Ой, да иди ты! — усмехнулся Макс. — Обойдусь.       Стоило скрыться Эндрю, и в дверь снова постучали и, не дождавшись ответа, ворвались. Обе сразу — И Кейт, и Кристина. У старшей сестры в руках была тарелка с большим куском пирога — яблочного, с корицей и сливками, который Макс обожал.       — Еда вне пределов столовой строго запрещена, — процитировал он правила тоном Нила Фостера.       — Ешь, — сунула ему тарелку Кристина. — Сладкое снимает стресс.       — Нет у меня никакого стресса, — буркнул Макс, с удовольствием кусая воздушный пирог.       — У тебя глаза красные, — парировала Крис, садясь рядом. — Ты либо плакал, либо у тебя аллергия на папин ремень.       — Аллергия, — с набитым ртом ответил Макс.       — Вот что, братец, — без предисловий начала младшая, устроившись с ногами на кровати Юджина. — Ты же понимаешь, что, кто бы ни подкинул тебе эту гадость, мы должны знать. Чтобы с ним поквитаться! Чтобы порвать этого мерзавца на мелкие кусочки, чтобы оторвать ему башку и…       — Полегче, — успокоила разбушевавшуюся сестру Кристина. — Чтобы принять меры — скажем так. Теперь это дело чести всех Фостеров. Не думала, что скажу такое, но твоя задница, Макс, нам по-своему дорога, и отомстить за нее мы просто обязаны.       — Да никто мне ничего не подкидывал! — снова солгал Макс. — Я же сказал, это мое! Раз сказал, значит — все.       — Заливай! — сощурилась Кэти.       — Мы вернемся к этому разговору позднее, — немного угрожающе сказала Кристина. — А пока — вот, держи, — и протянула Максу блистер с таблетками. — Детский панадол. Помогает от жара и боли.       Макс вылупился на таблетки:       — Стащила из аптечки?! Если родители узнают, что ты взяла лекарство без спроса, тебя ждет такая выволочка, что не позавидуешь!       — Расслабься, — хмыкнула Кристина. — Меня не так-то просто поймать, а ты свою порцию неприятностей сегодня уже получил. Это не из аптечки, а из моих личных запасов. Тоже, знаешь ли, иногда требуется в этом доме… Так что пользуйся моей щедростью.       — Спасибо, — поблагодарил Макс, пряча таблетки в карман.       — И вот еще что, — обернулась она уже в дверях, пропустив вперед сестру, — рано или поздно мы все равно узнаем, кто тебя подставил. И тогда, — и она провела пальцем по горлу в жутком жесте. — Кто покушается на одного Фостера, тот имеет дело со всеми!       Снова оставшись один, Макс задумался о том, почему ему в этом доме поверили все, кроме взрослых. Точнее, наоборот — не поверили. Еще точнее — поняли, что он врет. Оставался, правда, еще Юджин, и его позиция по этому вопросу была пока не известна.       Стоило вспомнить о мелком, как он тут же появился. Недовольно посмотрел на свою смятую постель, потом вздрогнул и вскинул брови:       — Прямо здесь?!       — Это Кэти сидела, — успокоил Макс. — Отец порол меня на моей кровати.       Юджин сел напротив. Снял очки, протер стекла. Откашлялся, явно подражая кому-то из авторитетных для него взрослых — ученому или профессору.       — Ну, и как ее зовут? — прямо спросил он.       Макс опешил. Конечно, все было из-за девчонки, но как мелкий-то об этом догадался? Макс вылупился на Юджина в оба глаза, даже забыв на время о пылающей заднице, прошипел:       — Откуда ты узнал?       Тот в ответ только устало вздохнул с видом человека, вынужденного делить кров с клиническими идиотами, и поправил на носу очки.       — Во-первых, — стал загибать пальцы Юджин. — Как профессиональный карманник, ты не мог не почувствовать, что тебе что-то подсунули. Тем более — тяжелое. Это исключено. Значит, ты сам был не против! От кого ты мог получить такой «подарочек»? От друзей? Вряд ли, ты ведь не куришь и не стал бы даже пробовать. Тебе это сунули в карман впопыхах, вынужденно. Чтобы спрятать! Во-вторых, ты, конечно же, не идиот и не стал бы тащить домой откровенную запрещенку. Учитывая, как внезапно папа проводит проверки личных вещей, никто из нас не хранит ничего такого дома… Кстати, мне кажется, папа начинает об этом догадываться. — Юджин снова вздохнул. — Значит, у тебя просто не было времени избавиться от сигареты. В-третьих, кто в такой ситуации стал бы молчать и отказался бы рассказать правду? Тем более под угрозой порки! И с какой собственно стати тебе молчать и брать вину на себя? Сигарета не твоя — это очевидно. Покрывать курящего друга? Еще чего, пусть сами выкручиваются. Ради парней ты страдать не стал бы, а вот девочки — это другое. Получается, ты сознательно себя оговорил, чтобы отвести даже тень подозрений от… Дженис? Камиллы? Сары? — Юджи стал перечислять соседских девчонок.       Логика была безупречна. Под натиском доводов Макс вынужден был сдаться.       — Венди, — нехотя согласился он, отводя глаза.       — Это которая с дредами? — уточнил мелкий. — Или рябая?       — Не рябая, а с веснушками! — огрызнулся Макс, но тут же признал: — Юджи, ты гений.       — Я знаю, — сухо кивнул тот. — Так что? Я пойду и расскажу все папе?       — Только попробуй, и я подвешу тебя к флагштоку за трусы!       — Но почему нет? — искренне удивился гений. — Почему просто не сказать ему правду?       — А смысл? — надулся Макс. — Ремня он мне уже выдал, назад не заберет. А если узнает, что Венди курит, наверняка донесет ее родителям, тогда вообще все насмарку! Так что ты помалкивай, умник, если не хочешь проснуться привязанным за ноги к потолку в гараже или…       — Да понял я, понял, — закатил глаза Юджин. — Я буду нем как рыба! Хотя, знаешь что, Макс? Угрозы звучат гораздо страшнее, когда есть хоть мизерный шанс, что их приведут в исполнение, ты в курсе?       Мелкий вдруг встал и обнял Макса за шею. Немного неуклюже, робко, но крепко.       — Выходит, — продолжил он, расцепив объятья, — ты повел себя как настоящий джентльмен. Или даже рыцарь, защитивший честь благородной дамы. Ценой собственных страданий!       — Я скорее жертва обстоятельств, — смутившись, ответил Макс. — Хотя твои примеры мне нравятся больше!       Юджин сел обратно и глубоко задумался.       — Хотел бы и я однажды постичь науку любви! — заговорил он после минуты раздумий. — Пока что все это выглядит совершенно абсурдно: вытерпеть суровую порку от отца, чтобы сохранить тайну какой-то девчонки! Видимо, у меня есть не все данные для анализа…       — Постигнешь. Успеешь еще, — ответил Макс, ерзая задницей и устраиваясь поудобнее. — Это, знаешь ли, не всегда приятно.       — Догадываюсь. Что же, — Юджин собрался уходить. — Мы там, внизу, играем в настолки. Папа постоянно проигрывает, потому что все против него. Не хочешь присоединиться?       — Нет, — потряс головой Макс. — Я, наверное, лучше полежу. На животе.       — Правильно, — кивнул мелкий. — И на твоем месте я бы переоделся в пижаму, а то в джинсах только больнее. В ту, новую, с мишками, которая очень тебе идет! — Мелкий хихикнул и едва успел спрятаться за дверью от полетевшего в него кроссовка.       Кажется, Макс все-таки задремал, потому что совершенно не помнил, как пришел отец. Тот молча сидел рядом, вертя в руках кубик Рубика, с которым Макс возился уже несколько дней. Кубик не складывался, отцу удалось собрать только одну сторону, и та все время рассыпалась, стоило повернуть головоломку, чтобы собрать новый цвет.       — Как самочувствие? — спросил он, заметив, что Макс за ним наблюдает.       — Нормально, — буркнул Макс поворачиваясь на бок.       — Наверное, нормально было утром. — Папа смущенно улыбнулся.       Макс хорошо знал это выражение лица: не виноватое (виноватого лица у папы не бывало никогда), но словно скорбящее о необходимости быть строгим. В темных глазах читались сочувствие и непосильная тяжесть родительского долга, от которого отец и рад бы отказаться, но нельзя. Словом, это было то самое выражение «после ремня», которым старший Фостер иногда баловал своих детей — когда тем доставалось действительно крепко. Иногда, но не часто.       — Стоило сразу сказать мне правду, а не упрямиться, — выдал он, отложив головоломку. — И тебе страдать не пришлось бы, и моя совесть была бы чиста.       Макс надулся:       — Юджин все-таки трепло!       — Нет, Юджи тут ни при чем, Макс, твой секрет он не выдал. Он лишь натолкнул меня на правильные размышления. Указал на факты, на которые мне самому стоило бы обратить внимание сразу. А я поторопился. Так спешил следовать правилам и закрепить урок, что не разглядел хитрости, лежавшей совсем на поверхности. Мне, конечно, следует больше доверять своим детям. Само собой, ты сам во всем виноват, но все же…       У Макса ушло больше минуты, чтобы понять, что именно он сейчас услышал собственными ушами. Извинения! Так плотно упакованные в обертку вечной папиной правоты, что не сразу и разглядишь, и тем не менее это были они — извинения! На них стоило бы что-то ответить, но Макс не знал, что да и боялся спугнуть нечастую папину откровенность.       — Знаешь, — продолжил тот, положив Максу руку на спину. — Армия учит многому. Дисциплине, твердости характера, умению быстро соображать. Полезным вещам. А еще я понял там важный принцип: слушаются того, кто сильнее и старше, а доверяют тому, кто искренен и постоянен. Поэтому правила нельзя менять, и поэтому ложь в этом доме не поощряется так же, как идиотизм. Любая ложь — даже та, что ради благой цели. Это ясно?       Макс кивнул.       — Отлично. Так что завтра никаких поблажек, как бы ни протестовала твоя задница — разминка и пробежка вместе со всеми. Это будет нам обоим хорошим уроком.       Макс не выдержал:       — Каким образом мои страдания послужат уроком тебе?!       — Мне всегда больнее, чем вам. Поверь. — Отец поднялся и потянул Макса за руку. — Идем. Тебе нужно поесть. Я, так и быть, закрою глаза на то, что ты пропустил ужин. Сделаем вид, что это было по уважительной причине.       На это точно стоило бы ответить, и Макс даже открыл было рот, но уж слишком ласково отец обнял его за плечи и взъерошил волосы:       — Рагу мы съели, но я сделаю тебе сэндвичи. И еще в холодильнике должен быть кусок пирога…       У Макса в кармане тренькнул телефон. Венди писала: «Макс? Прости. Я не успела тебя предупредить, слишком внезапно подъехал папа. Надеюсь, я тебя не подвела? Тебе не влетело?»       «Нет, конечно! О чем ты?» — набрал он в ответ, морщась при мысли о том, как завтра станет делать приседания и планку.       — Погоди, пап, — сказал он отцу. — Я только приму душ и переоденусь.       — Хорошая мысль, — кивнул Фостер. — Лучше всего во что-нибудь свободное. Например, в пижаму. Ту, помнишь? С мишками!