Точка кипения

На столе снова завал, как и в делах империи. Голографические отчеты мерцали ядовито-красным, сигнализируя о провалах по всем фронтам. Дозоры на собраниях кричали в один голос, срываясь на истеричный фальцет: дела идут плохо, никто ни с чем не справляется. Ещё бы. Злыдень окончательно сошел с ума. Он решил стать «добряком». — да как так-то?! — крикнул командир в пустоту комнаты, что этот визг отбивал чечетку на черепе. — я же…я же..я же держал все под контролем! Это не должно было пройти дальше ребятчиста! — Он ударил кулаком по столу, сбрасывая ступку бумаг на пол. Этот великий завоеватель, этот кошмар галактик теперь тратил бюджет империи на закупку корма для бездомных снарпов и приказывал дозорам помогать старушкам переходить дорогу. Самое страшное для Гляделкинса было не в поведении лорда, а в реакции армии. Дозоры, его дисциплинированные, выращенные для войны солдаты, действительно становились добряками. Они все еще носили черную форму и чеканили шаг, пытаясь казаться «хладнокровными воинами», но Пиперс видел, как они тайком переводят бабушек через светофоры и подкармливают сирот. Ребятчисво должен был быть временной слабостью, минутной блажью Хейтера. Но вирус доброты оказался заразнее любой чумы. Дверь в кабинет с грохотом распахнулась. На пороге стоял сам «барон». Он не вошел — он буквально впорхнул, сияя неестественно широкой, пугающей улыбкой. — Гляделкинс! Дружище! — прогрохотал он, и от этого «дружище» командира передернуло. — Чего ты сидишь в темноте? Мы тут решили перекрасить одну стенку в розовый. Чтобы он был не накручен всякой пропагандой, а… чем-то добрым. Люди будут рады нашему появлению! Гляделкинс медленно поднял взгляд. Его единственный глаз сузился до точки, дрожа от едва сдерживаемого бешенства. — Сэр, — прошипел он сквозь зубы. — Мы — Империя Зла. Мы захватываем планеты. Мы порабощаем народы. Мы не стреляем конфетти. Мы не… «дружим». — Ой, да брось ты, Гляделкинс! Зло — это так утомительно, — Злыдень махнул рукой, едва не задев шлем командира. — Вчера я помог какому-то деду починить его колымагу, и он сказал мне «спасибо». Ты понимаешь? Не «пощадите», не «мы будем молить о смерти», а «спасибо»! Это такой кайф! — Это деградация! — сорвался на крик Гляделкинс, вскакивая на стул, чтобы быть выше хотя бы физически. — Вы уничтожаете всё, что мы строили годами! Вы превращаете мо..нашу армию в отряд бойскаутов! Я планировал стратегию захвата сектора С-3, а дозоры отправились туда... на пикник по вашему приказу?! Лорд мгновенно сменился в лице. Его глазницы вспыхнули зеленым пламенем, но не от привычной ярости, а от какого-то фанатичного, праведного гнева. — Ты просто злой, Глазастик! Ты тянешь меня назад, в темноту! — Лорд навис над маленьким командиром. — Если ты не хочешь нести свет и радость вместе со мной, то, может, тебе вообще здесь не место? В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Пиперс замер. Слова Хейтера ударили больнее, чем любой разряд молнии. Весь его труд, вся его жизнь, посвященная возвеличиванию этого... идиота... были потенциально перечеркнуты одной фразой. — Не место? — тихо, почти шепотом, переспросил Командир Гляделкинс, всматриваясь в лицо Злыдня, будто стараясь найти в нём хоть единый намек на то, что это просто глупый сюр и сейчас ему скажут, что он, идиот, повелся. — Я создал эту империю вместе с вами. Я вытаскивал вас из каждой передряги, в которую вы влипали из-за своей тупости. И теперь вы меня выгоняете, потому что я недостаточно «милый»? — Именно! — Барон Радости скрестил руки на груди. — Ты портишь мне вайб, чувак. Уходи. И не возвращайся, пока не научишься обниматься! Гляделкинс долго смотрел на него. Его плечи дрожали. Затем он медленно, но с достоинством, снял с пояса свой командирский жетон и с силой швырнул его в стену, а помто и поставил шлем на стол. — Хорошо. Будьте по-вашему, «сэр». Наслаждайтесь своим чаепитием. Завтра вернусь за вещами. Посмотрим, сколько вы продержитесь, когда галактика поймет, что у Лорда Злыдня больше нет зубов, только очаги хронической инфекции. Он развернулся и четким, военным шагом вышел из кабинета, не оборачиваясь. Внутри него что-то окончательно сломалось. Та часть его, которая верила в Злыдня, почему-то превратилась в пепел из-за чего сердце как огнем обливалось.

Собственный старый домик встретил его холодом и тишиной, если не считать гулкие оркестры светлячков, которые скакали в траве, сливаясь с её узорами. После ярких огней и глупого смеха на «Черепе», эта мрачная, пустота казалась раем.