Тишина, в которой зреет жизнь

Утро в Кютахье начиналось иначе, чем в Топкапы — мягче, тише, спокойнее. Вместо далёкого звона дворцовых колокольцев здесь слышались петухи внизу, ветер, раскачивающий ветви кипарисов, и лай сторожевых собак у ворот. Махпейкер Султан проснулась раньше всех. Солнечный луч пробирался сквозь резные ставни, ложась на её лицо тёплым золотом. Она с усилием поднялась — последние недели тело словно жило отдельной жизнью. Лёгкая слабость, тошнота по утрам, быстрая утомляемость… Но Махпейкер списывала всё на долгую дорогу и месяцы напряжения, прожитые в Топкапы. Она оделась в красивое платье которое было усеяно камнями, пальцы чуть дрожали, когда она переплетала косу. Сегодня нужно было проверить распорядок гарема, детей, запасы… как всегда. Но когда она поднялась, в комнате слегка закружилась голова. — Госпожа — Гюльшен Калфа, всегда внимательная, подхватила её за локоть — вы бледны, присядьте — всё хорошо, Гюльшен просто устала Но Гюльшен нахмурилась. Она знала Махпейкер лучше всех. Знала её походку, голос, привычки. И сейчас что-то было иначе. Дети шумели, собираясь на уроки. Хюсейн сидел у Махпейкер на коленях, тёр кулачками глаза. Осман спорил с Орханом. Михрума заплетала Айше косички. Сулейман тянул ручки к матери. И вдруг резкая волна тошноты накатила так стремительно, что Махпейкер едва успела передать Хюсейна служанке. Гюнеш и Гюльшен одновременно вскрикнули. — Госпожа Она поспешила выйти на свежий воздух в маленький внутренний садик. Там, опершись на холодную колонну, глубоко дышала. Голова кружилась, в горле стоял ком. Гюльшен накрыла её плечи шалью. — Госпожа — тихо начала она, задумчиво глядя на Махпейкер — в последнее время вы очень слабые Махпейкер подняла на неё глаза. Глаза, в которых мелькнуло — впервые — не сомнение, а страх. — это длится уже неделю Гюльшен и Гюнеш переглянулись. Махпейкер вдруг осознала. — Гюнеш — тихо сказала Махпейкер — позови лекаршу только её и никому ни слова Лекарка склонилась над Махпейкер, осторожно касаясь её живота, запястья, измеряя пульс. Женщина была опытной, и её спокойствие немного успокаивало всех. Махпейкер сидела неподвижно, лишь пальцы нервно играли с краем пояса. Гюльшен стояла чуть поодаль, прямо, уважительно — но глаза блестели тревогой. Наконец выпрямилась выпрямилась. — Госпожа — сказала она мягко, с лёгкой улыбкой — поздравляю вы на третьем месяце Слова прозвучали так тихо, что сначала Махпейкер подумала, будто ослышалась. — треть.. мес.. — да, Госпожа всё протекает благополучно. Ребёнок крепкий ваша слабость, тошнота, головокружения совершенно естественны Махпейкер закрыла глаза. Сердце забилось так сильно, что казалось — её услышат все. Беременна. Опять. В Кютахье. После столького времени в Топкапы. После тревог, болезни повелителя, интриг, нападений на Селима, волнений Баязида. Она прижала ладони к животу. — всевышний — выдохнула она — ты вновь доверяешь мне жизнь Гюльшен, хоть и сдерживалась, всё же не смогла скрыть свет в глазах. — Госпожа это благодать. В этот момент дверь распахнулась. Вбежал Орхан, взволнованный. — мама приехал отец с охоты он уже во дворе Гюльшен быстро спрятала улыбку, лекарша поклонилась и отошла. Махпейкер хотела подняться — но Гюнеш остановила её. — Госпожа, осторожно Но Махпейкер выпрямилась сама. Она должна сказать Баязиду первой. Она поправила косу, вдохнула и направилась к выходу. Баязид спешился, отдав поводья стражнику. Его шаги были быстрыми — он хотел увидеть детей и Махпейкер. Но когда он увидел её — бледную, но сияющую, стоящую чуть иначе, чем обычно — он нахмурился и подошёл ближе. — Махпейкер ты в порядке ты выглядишь необычно Она подошла медленно, её лицо было освещено внутренним светом, которого он не видел со времён рождения Хюсейна. Она взяла его ладонь и положила себе на живот. Баязид сначала ничего не понял. Его взгляд метнулся от её глаза к животу и обратно. — Махпейкер Она улыбнулась — мягко, спокойно, уверенно. — ты снова станем родителями, мой Шехзаде Все слова, все мысли исчезли. Баязид замер, будто грозный воин превратился в растерянного мальчика. — ты беременна Она кивнула. — на третьем месяце Его грудь поднялась в глубоком вдохе — и он притянул её к себе, крепко, бережно, с той страстью и нежностью, которую хранил только для неё. — Махпейкер моя любовь моё всё — прошептал он ей в волосы — Это лучший дар, который я мог получить Её глаза наполнились влагой. — мы справимся, Баязид со всем Он коснулся её лба. — мы справимся пока ты рядом я непобедим Дети уже подбегали к ним. Осман тянулся к ним. — мама отец что случилось Орхан внимательнее всех смотрел на животы взрослых. Хатидже воскликнула. — мама улыбается значит новости хорошие Махпейкер присела, собрав детей вокруг. — у меня есть секрет — сказала она мягко — скоро у вас будет ещё один брат или сестра — ещё малыш — Осман подпрыгнул. — о да — Михрума хлопнула в ладоши. — я буду помогать — заявил Орхан. Айше тихо прижалась к матери. — мама, я буду сама укачивать его каждый день Баязид смотрел на свою семью — и впервые за долгое время его лицо стало полностью спокойным. Он накрыл ладонью живот Махпейкер и сказал. — это будет наш самый счастливый путь Баязид провёл Махпейкер через длинный коридор к её новым покоям. Они были просторные, светлые, с высокими окнами, через которые проникало утреннее солнце. Мебель была аккуратно расставлена, ковры свежие, а стены украшали изящные узоры и картины, привезённые из столицы. — зачем мне такие большие покои — спросила Махпейкер, слегка приподняв бровь, оглядываясь по сторонам. Баязид мягко улыбнулся и, положив руку ей на плечо, ответил. — я подумал и решил, что мои три дочери и самый младший сын Абдула будут жить с тобой так им будет уютно, и ты сможешь заботиться обо всех сразу, не покидая своих обязанностей Махпейкер на мгновение замерла, а потом тихо улыбнулась. Она почувствовала тепло в груди, которое могло возникнуть только от настоящей заботы и любви. Её взгляд скользнул к окну, где солнечные лучи играли на полу, создавая причудливый узор света. — значит, теперь мы будем большой семьёй — мягко сказала она, осознавая, что её дети, доченьки и младший Абдула будут жить вместе с ней. Баязид кивнул, глядя на неё с гордостью и нежностью. — да, Махпейкер и этот дом станет для нас крепостью для наших детей и для нашей семьи Вечер в Кютахье опускался мягко и неспешно. Солнце медленно скрывалось за холмами, окрашивая стены дворца в оттенки мёда и розового золота. Воздух был наполнен запахом свежего хлеба, тёплого молока и дымка от вечерних костров за пределами крепости. Махпейкер пришла в покои Баязида уже после того, как дети были уложены спать. На ней было простое домашнее платье цвета тёмной оливы, без камней и украшений — только тонкий пояс подчёркивал округлившуюся талию. Она тихо постучала и, услышав знакомое. — войди — вошла. Покои Баязида были залиты мягким светом масляных ламп. На низком столе стояли миски с красками, тонкие кисти, белые керамические тарелки и чаши. Сам Баязид сидел на подушках, закатав рукава, и с сосредоточенным видом выводил на тарелке неровный узор. — ты снова воюешь с красками — улыбнулась Махпейкер, подходя ближе. Баязид поднял голову и рассмеялся, увидев, как зелёная линия внезапно ушла в сторону. — они упрямее врагов на поле боя — сказал он — но я не сдаюсь Махпейкер села рядом, взяла другую тарелку и кисть. — ты помнишь как я тебя учил этому — мягко сказал он вытерая ненужную краску с кисти. Она легко провела кистью, и на белой поверхности появилась тонкая, ровная ветвь с маленькими листочками. — помню — тихо произнёс она — ты ещё тогда врал мне что у меня криво получилось — потому что я эти занимаюсь дольше а ты тогда рисовала впервые и у тебя получилось лучше — ответила Шехзаде — это не справедливо Он попробовал снова. Линия всё ещё была неидеальной, но уже увереннее. — потому что ты держиш кисточку — Махпейкер улыбнулась — как меч на поле бою Они долго сидели рядом, разрисовывая тарелки. На одной появились тюльпаны, на другой — геометрические узоры, на третьей — неловкая, но трогательная птица. — это ты — сказал вдруг Баязид, указывая на птицу — неукротимая и всегда стремящаяся вперёд Махпейкер посмотрела на рисунок и тихо рассмеялась. — тогда ты вот этот узор — она коснулась переплетённых линий — сложный, сильный и защищающий всё внутри Когда краски были отложены, Махпейкер поднялась и подошла к деревянному сундуку у стены. Она открыла его и достала скрипку — тёмное дерево мягко блеснуло в свете ламп. Баязид удивлённо приподнял брови. — ты что забыла как я играл скрипка явно не для меня — я хочу тебя научить — ответила она спокойно — в тебе слишком много невысказанного музыка поможет Она протянула ему инструмент и сама села напротив. — держи её вот так не сжимай она не оружи Он усмехнулся, но послушался. Скрипка легла на плечо неуверенно, смычок дрогнул. — а теперь просто проведи — сказала Махпейкер — не думай о звуке Первый звук вышел резким, почти болезненным. Баязид поморщился. — если янычары это услышат, они поднимут бунт — проворчал он. Махпейкер рассмеялась — тихо, тепло. — ещё раз Она подошла ближе, встала за его спиной, осторожно направляя его руку. — медленно вот так На этот раз звук был чище. Не идеальный, но живой. Баязид замер. Он опустил смычок и повернулся к ней. Их лица оказались совсем близко. — рядом с тобой, Махпейкер — сказал он — я становлюсь тем, кем не могу быть нигде больше Она положила ладонь ему на грудь, туда, где билось сердце. — и именно таким ты мне нужен Он осторожно обнял её, так, будто держал самое драгоценное, что у него было. За окнами вечер окончательно вступил в свои права, а в покоях царили тишина, тепло и редкое чувство покоя — как перед долгим, но светлым путём. Прошло пять месяцев. 1552 год Кютахья медленно менялась вместе с Махпейкер. Лето уступило место ранней осени, воздух стал прохладнее, насыщен запахом влажной земли, яблок и дыма от очагов. Сады вокруг дворца поредели, но стали тише — как будто сама природа берегла её покой. Теперь Махпейкер была на восьмом месяце. Её шаги стали медленнее, движения — осторожнее, но в этом не было слабости. Было достоинство. Живот уже ясно округлился, и каждая служанка, каждый воин, каждый житель Кютахьи знал: в этих стенах носит жизнь. Первые месяцы дались тяжело. Тошнота не уходила долго, по утрам её часто мучили головокружения. Иногда она просыпалась с ощущением, будто всю ночь шла по полю боя — тело ломило, ноги наливались тяжестью. Были дни, когда она не могла подняться без помощи Гюльшен, и ночи, когда сон приходил лишь под утро. Но Махпейкер не жаловалась. — это временно — говорила она, прижимая ладонь к животу — зато внутри меня растёт жизнь С пятого месяца стало легче. Она снова начала выходить в сад, сидеть под платаном, слушать, как дети учат стихи или спорят из-за деревянных мечей. Хюсейн часто засыпал, прижавшись к её боку, а Абдула — тихий, задумчивый — подолгу сидел рядом, положив голову ей на колени. — вы будете хорошей матерью для него тоже, — однажды тихо сказал он. Махпейкер тогда лишь поцеловала его в макушку. На восьмом месяце ночи снова стали беспокойными. Ребёнок часто шевелился, толкался так сильно, что она иногда тихо вскрикивала и тут же смеялась. — спокойнее, маленький — шептала она, поглаживая живот — у тебя ещё будет время показать свой характер Её всё чаще навещал Баязид. Он стал другим за эти месяцы — внимательнее, тише рядом с ней. Никогда не повышал голос в её присутствии, сам поправлял подушки, если видел, что ей неудобно, и мог часами просто сидеть рядом, положив ладонь ей на живот. — он снова толкается — говорила она. И Баязид улыбался так, как не улыбался ни после одной победы. — значит, будет воином — или музыкантом — возражала она — или тем, кто умеет слушать Он наклонялся и тихо говорил в живот. — кем бы ты ни стал, знай ты любим Иногда страх всё же накрывал её. По ночам, в тишине, когда весь дворец спал, Махпейкер смотрела в потолок и думала: а если Всевышний заберёт эту жизнь? А если она сама не выдержит? Тогда она вставала, подходила к окну и смотрела на огни Кютахьи. И страх отступал. — я уже прошла слишком многое — шептала она себе — и это тоже пройду На восьмом месяце ей всё чаще запрещали подниматься по лестницам, долго стоять, выходить в холод. Гюльшен следила за ней неотрывно, иногда даже слишком строго. — Госпожа, вы не железная — я знаю — отвечала Махпейкер спокойно — но я сильная И это была правда. Она чувствовала усталость — глубокую, тёплую, как после долгого пути. Чувствовала тяжесть в теле, но вместе с ней — странное спокойствие. Как будто всё в её жизни наконец встало на свои места. Иногда она клала обе ладони на живот и закрывала глаза. — мы почти встретились — шептала она — подожди ещё немного я готова И в эти моменты Кютахья казалась ей самым безопасным местом на земле.